Суббота, Сентябрь 21, 2019

  /  Погода в Абакане

Главная > Спецпроекты > 9 мая > Крюково, Каменка и другие…

Крюково, Каменка и другие…

Воспоминания фронтовика Ивана БАЙКАЛОВА

Совсем скоро мы будем отмечать главный государственный праздник нашей страны – День Победы. К сожалению, с каждым годом ветеранов Великой Отечественной войны остается все меньше. Тем ценнее их рассказы, воспоминания о том страшном периоде в истории нашей страны – чтобы подрастающее поколение знало и помнило о подвигах своих дедов-прадедов, отстоявших нашу родину…

Газета «Абакан» продолжает знакомить своих читателей с воспоминаниями о Великой Отечественной войне нашего земляка, ветерана Ивана Ананьевича БАЙКАЛОВА.

Бои под Москвой, зима 1941/42 года

В морозную ноябрьскую ночь 1941 года на одну из подмосковных железнодорожных станций прибыл 212-й отдельный Сибирский лыжный добровольческий батальон. Спешно выгрузившись из эшелона, всю ночь мы шли к фронту. Под утро нас остановили в каком-то селе. Все дома были битком забиты военными, наш взвод разместили на небольшом скотном дворе, пристроенном прямо к избе. Нашу роту назначили охранять штаб в соседней деревне, и с наступлением сумерек мы заступили на дежурство. Мой пост был у большого дома, в котором, вероятно, находился какой-то отдел штаба. Сюда непрерывно входили и выходили офицеры — по одному и группами. Я спрашивал у входящих пароль, а старшина тщательно проверял удостоверения. Из разговоров между офицерами мне удавалось улавливать лишь отдельные названия населенных пунктов: «Крюково», «Каменка» и другие… Лишь утром я узнал, что наша рота охраняла отдел штаба 16-й армии, которой командовал генерал К.К. Рокоссовский. В ночь с 5 на 6 декабря 1941 года нашу роту сняли с дежурства, и весь лыжный батальон двинулся в сторону передовой: пехота, артиллерия, минометчики, танки. Утром 6 декабря бой разгорелся основательно; гораздо сильнее, чем накануне, стала орудийная стрельба, не смолкала и ружейно-пулеметная. Продолжался этот шквал час или два. Но артиллерийской подготовки, какую мне приходилось наблюдать в последующие месяцы и годы войны при прорыве обороны врага, здесь, в районе Крюково, кажется, не было. Наш батальон был введен в бой с задачей двигаться параллельно отступающему противнику (был глубокий снег, и немцы отступали по хорошо расчищенным дорогам), заходить в тыл и перекрывать противнику пути отступления. Иногда это получалось, иногда мы запаздывали, и немцы, пользуясь моментом, отводили свои части в тыл.

Надо отдать должное немцам: дороги они содержали в хорошем состоянии. Конечно, прежде всего это все делалось силами местного населения или пленными красноармейцами, которых немцы заставляли работать на расчистке путей от снега. Что мы увидели на этом пути! На протяжении десятков километров дорога была буквально завалена брошенной противником техникой и снаряжением: танки, тягачи, орудия разных калибров, автомобили грузовые и легковые, ящики с боеприпасами, бочки и многое другое.

В первые дни мы видели и знали только о том, что происходило в полосе нашего наступления. Общего представления о боях под Москвой еще не имели. Но увиденное нами на дороге подсказало, что на Западном фронте случилось что-то грандиозное. Под вечер, на одном из привалов, наш политрук пришел со свежей газетой и ознакомил нас с результатами боев начавшегося под Москвой советского наступления. Оказывается, немцы отступали на широком фронте. Трудно описать радость, охватившую нас. Вот теперь я своими глазами увидел «непобедимую» фашистскую армию. Еще в тылу из сообщений по радио и из газет у меня сложился стереотип надменного немецкого вояки, фанатично преданного Гитлеру. Были сообщения, что немецкие офицеры и солдаты, даже попав в плен, отказывались разговаривать с русскими. Совсем иным предстал реальный противник в этих боях под Москвой. Пленные фрицы являли собой жалкое зрелище: грязные, оборванные, обмотанные различным награбленным тряпьем — особенно головы и ноги.

Многие были обморожены. Морозы-то в это время были нешуточными. Скажу прямо, советские солдаты с удовольствием наблюдали эту картину — униженных и жалких немецких пленных. Признаюсь честно, жалости к ним тогда совершенно не испытывал. Теперь мы знали об их варварстве не только из печати, но и своими собственными глазами видели, какие зверства творили они над жителями освобожденных нами деревень и сел Подмосковья.

На северо-западном направлении

…Через две недели после начала наступления наш батальон серьезно поредел в боях, поэтому нас остановили, а затем и вовсе вывели в тыл. С наступлением темноты мы вышли к одной из небольших железнодорожных станций близ Москвы, тут нас посадили в теплушки — и мы поехали. Так подразделение, в котором я служил, оказалось на Северо-Западном фронте, в районе Старой Руссы. Вслед за нами сюда прибыли еще два батальона сибиряков. Наш батальон занял исходный рубеж в сосновом лесу, в трех-четырех километрах от переднего края. До нашего прихода стрелковая бригада морских пехотинцев предпринимала несколько попыток прорвать оборону противника, но безуспешно. Моряки в тех боях понесли большие потери. Командование решило передать этот участок обороны лыжникам. Мы расположились в землянках морских пехотинцев: в мерзлом грунте были выдолблены небольшие ямы, примерно полтора на полтора метра и глубиной около метра. Сверху — легонький накат. Лаз, который прикрывался плащ-палаткой, на полу — еловые ветки. В такую «норку-землянку» вмещалось не более четырех человек и только лежа, с поджатыми коленями, так как вытянуться во весь рост не представлялось возможным. Забираемся в эту землянку, плотно прижимаемся друг к другу, как кильки в банке, смертельно уставшие — моментально засыпаем.

Валенки и рукавицы постоянно были сырыми, поэтому руки и ноги быстро начинали коченеть. Нужно было выбраться из своего логова, попрыгать, похлопать по бокам руками— и опять в землянку, чтобы вздремнуть минут двадцать. Однажды я крепко заснул, не почувствовал, как начали коченеть ноги. И вдруг! Как будто кто толкнул в бок. Проснулся – и — о ужас! Пальцы одной ноги чувствую, а другой — нет. Мгновенная мысль: обморозил ногу. А это равносильно умышленному членовредительству со всеми вытекающими из этого последствиями. Быстро вылезаю из своей конуры, начинаю двигаться, прыгать. Среди бодрствующих бойцов у землянки оказался и мой комвзвода. Говорю ему: «Я, кажется, обморозил ногу». Усадил он меня, снял валенок и начал растирать пальцы снегом. Через четыре-пять минут чувствую в пальцах ноги тепло и ощущаю прикосновение рук сержанта. Меня буквально сломила мысль о том, что за подобное членовредительство я мог предстать перед военным трибуналом со всеми вытекающими последствиями. И стало жаль уже не столько себя — ведь мне все равно погибать — сколько родственников. Мой позор ляжет и на их голову. И вот когда я почувствовал, что пальцы ног живы, меня охватил неописуемый восторг. Я спасен! Я еще повоюю! Это был очень полезный урок. Четыре зимы я провел на фронте, но больше ни разу не позволил себе заснуть на морозе.

Лыжники-сибиряки повторили здесь судьбу морских пехотинцев: много раз поротно и в составе батальона пытались атаковать оборону противника, но всякий раз вынуждены были откатываться назад. Наши атаки захлебывались под ураганным ружейно-пулеметным и минометным огнем противника, хорошо укрепившегося и пристрелявшего каждый квадратный метр разделявшего нас с ним пространства. Еще тогда мне, рядовому красноармейцу, казалось, что такие атаки — малым числом и без хорошей огневой поддержки артиллерией — бессмысленны. Но начальству было виднее…

Теперь, когда я прочитал немало литературы о войне, в том числе и о боях под Старой Руссой, я доподлинно узнал о бессмысленности наших больших потерь здесь. На этом огненном участке фронта мы находились недели три. Затем нас перебросили южнее, в район города Холм. Здесь мы простояли в обороне с середины февраля и до апреля 1942 года. Обстановка тут совершенно иная. Здесь не было сплошной линии фронта, с ее передним краем в виде окопов и других укреплений. Оборона состояла из отдельных очагов — опорных пунктов. Этими опорными пунктами служили небольшие деревушки, отстоящие одна от другой на расстояние от километра до трех. Такие же опорные пункты были и у противника. Прибыв в назначенное нам место, мы сменили стоявшие здесь остатки одной из стрелковых дивизий, почти целиком полегшей в боях под Москвой.

 Немцы каким-то образом уловили этот момент смены одних другими. Они решили использовать его, попытались взять деревню, которую должен был занять второй взвод нашей роты. Но этого у них не получилось. Мы дали такой огневой отпор, что фрицы были вынуждены залечь в снегу, а потом стали пятиться назад в лес. На поле боя осталось около тридцати трупов противника. С нашей стороны — только трое раненых. Через несколько дней наш взвод переместили из одной деревни в другую, в полутора километрах от первой.

Окопные будни

В обстановке мелких стычек с противником прошла вторая половина зимы 1941—1942 годов. Примерно до середины февраля мы ни разу не испытали тепла домашнего очага, так как на нашем пути не встретилось ни одной уцелевшей деревни. Вокруг торчали лишь печные трубы, а дома и постройки были полностью сожжены, и спать приходилось в лесу, прямо на снегу. Было это так: наломаешь хвойных веток, сделаешь подстилку, натянешь на голову капюшон маскхалата, становишься на колени и локти на эту подстилку и вздремнешь минут 20—25, пока не начнешь замерзать. Тут же встаешь, попрыгаешь — и снова минут на двадцать забудешься в дремоте. И вот теперь мы в деревне. Сразу за огородами вырыли снежные траншеи, сделали гнезда для передовых дозоров. Часть взвода находится в траншее, в дозоре, ведет наблюдение за противником, другая часть отдыхает в домах, вернее в подпольях домов. Ночами, когда обстрел несколько утихал, перебирались в избы, топили русские печи, готовили себе еду. А какая благодать, когда намерзнешься в окопе на дежурстве и, сменившись, заберешься на горячую печку. Конечно, если противник дает такую возможность.  Как только он начинал «плеваться» снарядами или минами, мы немедленно ныряли в подполье. Хоть от снаряда подпол и не спасет, зато от мин укрытие надежное: прямое попадание мины в дом менее опасно, чем снаряда, так как мина взрывается в момент соприкосновения с крышей дома. А если мина взрывалась рядом с домом, то осколки ее бревен не пробивали. Теперь мы могли иногда и баньку истопить, и помыться. Ведь не мылись с ноября! Вшей накопилась тьма-тьмущая! Снимали нижнее белье, укладывали на деревянную лопату и совали ее в жарко протопленную печь. Оттуда слышался сплошной треск — это лопались поджаренные вошки. Вытащишь белье из печки, стряхнешь в сенцах, надеваешь и несколько дней испытываешь блаженство: насекомые не беспокоят. Потом они опять наплодятся и снова нужно их «жарить».

За эти два с лишним месяца боев мы потеряли на этом участке фронта людей в три раза меньше, чем за двадцать дней боев под Старой Руссой. В тех боях вражеская пуля слегка зацепила и меня. Понимая, что каждый боец в подразделении на счету, я отказался уезжать в медсанбат и через неделю-другую был вновь готов воевать с врагом.

Воспоминания фронтовика
записал Сергей БАЙКАЛОВ,
Абакан


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *