Понедельник, Сентябрь 23, 2019

  /  Погода в Абакане

Света

…С полгода назад по служебным делам вновь побывал я в тех местах, где когда-то волею случая провел несколько дней у гостеприимного Родиона Тихоновича Бережкова. Таксист свернул с шоссе на проселочную дорогу, ведущую к переправе. Я попросил остановиться и дальше пошел пешком. Мне вспомнился славный паромщик с добродушным лицом, неторопливой походкой. Вспомнилась и его дочурка – серьезная, приветливой красоты. Тогда ей было лет четырнадцать. Жили они одни, без матери: она уже четыре года, как покоилась в ином мире. Так вот… Гостя у них, утрами я рыбачил, и на столе у нас всегда были свежие окуньки. Ну как, скажите, было снова не заглянуть к своим давним знакомым?

Я шел, мысленно отмечая приметы нарождающейся осени. Березы кое-где пожелтели, и ветерок сдувал с них первые увядающие листья. Ямки на дороге хранили утреннюю сырость. С реки тянуло прохладой… Я и не заметил, как подошел к парому. Вот и крепкая, знакомая мне избушка Родиона Тихоновича, огород, в пряслах оплетенный диким хмелем. На песке, рядом с палисадником, играл мальчуган и светлоголовая девочка. За близким, невысоким холмом, виднелись крыши села.

На берегу, близ парома, в брезентовом плаще сидел, сгорбившись, мужчина зрелых лет. «Наверное, это и есть мой Тихонович… – решил я. – Кому же еще быть?» И направился к нему. Я не ошибся. Узнав наконец своего бывшего постояльца, Родион Тихонович несколько удивился и первым обрадованно протянул мне мозолистую руку. Я долго тряс ее, радуясь нашей встрече. Доволен был и хозяин парома. С его лица не сходила почти стариковская добрая улыбка.

Он несколько постарел за эти семь-восемь лет, хотя все так же был еще крепок. Он заметно ссутулился, обзавелся рыжей бородой, у глаз его залегли крупные морщинки. И только черная трубка, из которой он потягивал махорку, осталась неизменной. Родион Тихонович распахнул плащ и повернул лицо к солнышку.

– Как поживаете? – поинтересовался я, продолжая с любопытством разглядывать своего знакомого.

Тихонович не торопился отвечать. Он сдвинул брови. Слегка покашливая, набил трубку. Только после этого, посмотрев за реку, проговорил:

– А ничо, жизня идет…

Я был несколько обескуражен таким неопределенным ответом и поинтересовался снова:

– А ваша дочь, Света, как она? Где? В городе, поди, учится или уже замуж вышла?

Старик ничего не отвечал. Он только ниже опустил плечи… Потом, вздохнув и неторопливо подняв бесцветные, как мне показалось, глаза и, указывая на обрыв реки, тихо проронил, как роняли березы листья в осеннюю воду:

– А вон…

Я ничего не понял и хотел было переспросить, но тут же осекся: Родион Тихонович показывал мне на мраморный памятник, видневшийся на береговом обрыве реки. «Нет… Не может быть!» – чуть было не произнес я вслух, и еще раз бросил оторопело-удивленный взгляд на паромщика, опять опустившего седую, со смятыми волосами, голову.

До меня наконец донеслись требовательные гудки автомобилей. Оторвавшись от невеселых мыслей и обернувшись, я только сейчас увидел, что к парому подъехало несколько машин с зерном. Родион Тихонович привычно поднялся, сказал с хрипотцой:

– Ты посиди, я счас…

Я остался один. Присел на камень, где только что сидел мой паромщик, посмотрел, как и он, за реку, на дорогу, на отошедший от берега паром… Мой взгляд долго не решался остановиться на памятнике, который хорошо был виден с дороги. Я встал и медленно пошел… пошел к Светлане… Душа отказывалась верить, что впереди меня ждала не она, повзрослевшая и красивая своей природной красотой девушка, а ее памятник – ее, милой моему сердцу дочери паромщика!

…Она была стройной девчушкой, довольно серьезной для своего возраста. Не смерть ли матери была тому виной? Лишь изредка пробегала по ее подростковому личику беззаботная улыбка. Она запомнилась мне в голубом платьице в белый горошек. Вместе со мной Светлана иногда ходила удить рыбу. Когда попадался на удочку окунь покрупнее, она всплескивала изящными ручками, замирая от восторга. А вечерами дочь паромщика нередко садилась за рассохшееся пианино «Енисей», и тогда красивые и робкие звуки, казалось, далеко-далеко птицей-элегией летели по-над рекой…

– Умна, талантлива девка моя, – трогая прокуренный ус, ласково говорил Родион Тихонович. – И в хозяйстве первая помощница, и учится, дай Бог каждой, и на пианинах вот играт… В райцентре музыкальные классы проходит. Видела бы ее мать!

Раз я случайно увидал Светлану на обрыве реки. Она бегала, собирала голубенькие колокольчики, потом старательно сплетала венок и, надев его на светлые волосы, долго любовалась на катящуюся под обрывом малиновую от закатного солнца волнистую воду. Ветерок шевелил ее платьице и даже мелкие лепестки колокольчиков на русой голове. Думалось ли ей о безвременно покинувшей их доброй матери или, может быть, уже о будущей студенческой жизни – Бог весть!

…Я и не заметил, как паром снова причалил к нашему берегу. С него съезжали молоковоз, две подводы с покосов, «жигули», неторопливо сходили сельские люди. Родион Тихонович отделился от них и направился ко мне.

– Ни к чему, однако, стоять тут, – проговорил он. – Пойдем-ка, мил человек, в избу, чайку попьем, что ли…

Мы молча вошли в дом. Я понимал молчание моего старика – впрочем, как понимал и свое…

– Что же… как же все это… ну, случилось? Родион Тихонович?.. – прервал я тяжелое, зависшее над нами молчание.

– Я бы… понимаешь, своими руками его… – услышал я жесткий, явно не характерный для паромщика голос. – Вот…

Старик внезапно замолк. Ему явно было трудно – вот так, через силу, говорить.

– Выучилась она у меня… Ну, поехала в область, в институт поступать… Экзамены сдала там. Возвращалась, значит, домой… на попутной… Ну, и начал к ней шоферюга приставать… А ты знаешь – душа чистая была у дочки… Не вытерпела она такого изголения… или напугалась. На ходу, это… дверцу открыла и…

Всю глубину горя старика, с которым ходил он теперь по земле, я понял только сейчас. Я несмело взглянул на Тихоновича, боясь встретиться глазами. Но он уже встал с лежанки и, больше не желая расшевеливать незаживающую рану, как можно более буднично произнес:

– Располагайся… – и стал стягивать с себя брезентовый плащ. Потом прошел на кухню, чиркнул спичкой, зажигая газовую плитку.

Я встал и направился в горницу. У комода стояло знакомое черное пианино. Крышка его была закрыта, на ней, легко было заметить, виднелся тонкий налет комнатной пыли. Как раз над пианино висел портрет Светланы. Она с игривой улыбкой держала в руках синие колокольчики и, казалось, хотела и нас одарить своей юной безмятежной радостью. На соседней стене, над искусственным ковром и старой кроватью, висел портрет жены Родиона Тихоновича – выразительной и серьезной женщины, с тонкими чертами открытого лица.

Мы сели к столу у окна. Тяжелая свинцовая туча с дымчатыми краями, так не похожая на осеннюю, заволакивала горизонт. Она уже нависла над рекой, селом. Но верхний край тучи освещало еще как будто летнее солнце. Я отошел от окна, из которого когда-то, растворенного, уплывали в зеленые дали лебединые звуки пианино…

Родион Тихонович тоже посмотрел в окно. Я, невольно удивившись, перехватил вдруг его, как мне показалось, совсем не к месту улыбчивый взгляд.

– Дочурка заигралась что-то… – прерывающимся голосом внезапно произнес паромщик и полез в карман за трубкой.

– Как? – вырвалось у меня.

– А вон, – кивнул старик за окно.

Я увидел уже знакомую мне девочку, игравшую в песке.

– Так вот вышло, – заторопился паромщик. – Ты не удивляйся… без дитя я, ну, не смог… Жениться подожду еще. Хотя… это дела завтрашнего дня… – старик немного помолчал. – В общем, думал-думал я и поехал в город, в детдом. Вывели мне деток… Глядят они на меня во все глаза… Я, честное слово, чуть было не прослезился. Жалко стало детишек, что тут говорить… Сызмальства ведь без родительской ласки все!

Ну, и взял вот себе… дочку, – сказав это с расстановкой, Тихонович на секунду-другую замолчал, внутренне чему-то между тем улыбаясь. – Помню, вел я ее за ручку по городу, а она меня спрашивает: «Ты мой папа или… дедушка?» Я говорю: «Я твой папа и есть». – «А что долго меня не забирал?..» Я ее в ответ только по головке погладил.

Вот так с тех пор и живем. Сестра, слава Богу, помогает. Выращу, одним словом, дочку!..

После чая Родион Тихонович вышел проводить меня.

– Света-а-а! – позвал он.

Светловолосая девочка, стряхивая песок с платьица, подбежала к нам. Она ухватилась обеими ручонками за большую ладонь отца и выжидательно-радостно заглянула ему в глаза. И уж не знаю почему, но я вдруг увидел в ней ту, прежнюю Свету. Возможно, из-за такого же цвета волос?

– Ну, хватит, баловница, шалить, иди-ка домой… А я скоро подойду. Вот только дядю провожу да на пароме сплаваю еще разок, – объяснил он ей с отеческой улыбкой и ласково пригладил растрепавшиеся волосы девчушки.

Светлоголовая, со вздернутым носиком, девочка доверчиво смотрела на отца. Щечки ее были полненькие, розовые от игры на свежем воздухе. Она мельком взглянула на меня и, так и не сказав ни «Здравствуйте», ни «До свидания!», убежала, приплясывая, домой.

Я невольно перевел взгляд на повеселевшее лицо паромщика и крепко пожал ему руку на прощание.

– Всего доброго!.. – пожелал от души.

– И вам всего доброго!.. – услышал в ответ.

Он долго еще (я раза два-три оглядывался) все смотрел мне вслед, и только потом привычно неторопливо направился к парому. А я уходил все дальше и все оглядывался, потому что… потому что мне вовсе не хотелось отсюда, от этих славных людей, уходить. Как будто оставлял я здесь что-то дорогое для себя в своем умиротворенном и вместе с тем растревоженном сердце.

Валерий ПОЛЕЖАЕВ


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *