Понедельник, Июль 22, 2019

  /  Погода в Абакане

Главная > Газета > «Есть так хочется, что буквально не вынимаю пальцы изо рта»

«Есть так хочется, что буквально не вынимаю пальцы изо рта»

27 января 1944 года советские войска полностью освободили Ленинград от блокады. Ее очевидцев остается все меньше. Тем ценнее свидетельства выживших и нашедших в себе силы мысленно пройти все ужасы еще раз, оставив для потомков воспоминания от первого лица. Их немного. Но они есть и у нас. Например, в 2007 году в Абакане был издан сборник воспоминаний и стихов блокадника Владимира ТОРОЧЕШНИКОВА «Это было… Было…».

Мне довелось услышать рассказы автора и лично. О том, как он пятилетним ребенком пережил самую трудную в жизни блокадную зиму в Ленинграде. День эвакуации из этого ада, 11 апреля 1942 года, стал для него второй датой рождения. А второй Родиной — Сибирь. Поколесил по ней. Пожил и поработал в разных местах, в том числе в Хакасии и Красноярском крае. В конечном итоге осел в Минусинске.

Предлагаю увидеть блокаду изнутри, его глазами. Глазами ребенка.

«Остались в живых мы с мамой»

— … Первым в январе 1942 года хоронили деда. Спустили тело с 5-го этажа. Соседи, кто еще жив, помогали. На негнущихся ногах мама с бабушкой тянут санки, взятые у добрых соседей. Я плетусь сзади и ножкой подталкиваю санки. Боюсь мертвых и не смотрю на страшный груз. Мне только пять лет…

Февраль-начало марта 1942 года. Один за другим умирают тетя Ольга, ее муж и Борька (Буська) – племянник и мой ровесник. Они жили неподалеку. Меня уже не поднять на помощь. Сам еле жив. Остаюсь дома, рву все бумажное и бросаю в буржуйку…

Март-апрель 1942 года. Умирает бабушка, Анна Яковлевна. Хоронить ее уже не в силах.

Остались в живых мы с мамой. На сигнал «воздушная тревога» уже не реагируем, но маме надо еще ходить за пайками. Иначе – конец…

«А за окнами без стекол – аэростаты, «зажигалки»…»

— Пианино – гордость и главная ценность семьи. Кто-то похлопотал, пришли трое взрослых дядек и за полтора килограмма перловки забрали и увезли. Слезы и горя, и счастья. Если экономить, можно варить супчик дней десять-двенадцать. Нет соли. Ладно, сойдет. Вместо воды – снег с подоконников и лед с тротуаров…

Мама научилась курить — помогает от голода. Я лежу на диване под кучей белья, укрытый матрасом сверху. В квартире – как на улице, почти уже нечего жечь, но огонь надо поддерживать. Есть так хочется, что буквально не вынимаю пальцы изо рта. Вроде легче, но в глазах – картины сытой довоенной жизни. Теряешь сознание. Мама возвращается с хлебом. Мгновенное блаженство – все проглочено, снова голодные миражи…

А за окнами без стекол – аэростаты, «зажигалки», ухают взрывы тяжелых бомб и снарядов, содрогается и рушится все, что еще уцелело.

И так до 9 апреля 1942 года – начала эвакуации из БЛОКА АДА. Впереди – новые кошмары…

Эвакуация: «… сверху рев, сыпятся бомбы…»

— Кое-как наша «лайба» переползла через Ладогу. «Дорога жизни» позади. Мы еще живы!

Привезли прямо к теплушкам, на руках переносят нас с мамой люди в военной форме. Подталкивают в вагон, помню смутно, что-то суют в рот. Ослабший организм ничего не хочет принимать. Зубы сжаты, все падает тут же на пол…

Тоненький приглушенный свисток – поезд тронулся. Набирает ход, трясет, стучат колеса… Откуда-то сзади – нарастающий, рвущий душу знакомый звук. Это налет. Кругом степь, укрыться негде. Никто не пытается спрыгнуть. Стоим, сверху рев, сыпятся бомбы. Двери теплушки открыты, видны фонтаны взрывов. Пока мимо. Может, повезет?

Не повезло. От близкого взрыва вылетаю из вагона, лечу под откос. Сверху на меня что-то падает и прикрывает собой. Это мама. На нее сверху летит что-то тяжелое и бьет по ногам. Это вырванная взрывом шпала. Правая нога мамы от удара не шевелится. Из последних сил, в слезах отползаем от полотна. Кругом – крики, стоны, ад кромешный…

Разом все стихает. Улетели… С этого момента провал в памяти у нас с мамой до самого Урала. Кто и как нас погрузил в следующий эшелон – сплошной туман… При бомбежке пропали все личные вещи и, главное, документы (что остро ощущалось всю жизнь).

В тылу: «Мы более-менее вылечились»

— Очнулись на Урале, под Свердловском. Там был эвакогоспиталь для ленинградцев. Рядом гора с красивым названием Благодать. Там мы и приходили в себя до осени 1942 года…

Отношение персонала прекрасное, питание усиленное для военного времени. Но лечение идет плохо. Мама уже ест почти все, что готовят. Со мной намного хуже. Дистрофия и цинга держат организм в железных тисках. Высокий доктор постоянно наведывается в нашу палату и спрашивает, как дела у Вовика. А Вовик мертвой хваткой сжимает челюсти, судорожно дышит носом и наотрез от всего отказывается. Молча бродит по палате или на задворках. Маме посоветовали обменять накопившийся сахар на кагор. По соседству с нами, в госпитале у военных, с помощью врачей достает полбутылки. До сих пор в памяти: я, шестилетний ребенок, сижу на кровати, мама обхватила сзади и прижала к себе. Доктор, большой и сильный дядя, старается открыть мне рот. А сестра, налив вино в белую короткую ложечку, похожую на туфельку Золушки, пытается влить в меня содержимое. Я отчаянно мотаю головой, глаза навыкате. Пытаюсь все выплюнуть. Кое-что все же в рот попадает…

Уже ем жидкое, пью без конца. Жизнь просыпается, организм весь в работе. Оказывается, вокруг яркие цвета, солнышко светит и греет, кое-где слышны детские голоса. У военных музыка гремит от зари до зари, работает радио…

Мы более-менее вылечились. Мама почти не хромает. Я на резвых ножках бегаю, ем все подряд, только подавай. Врачи намекают, что надо освобождать места для новых страдальцев с запада. Пока ненастойчиво, но постоянно. Куда податься?..

В Сибирь!

— О том, чтобы нам двинуться на запад, даже и речи нет. Под Ленинградом, в Крыму и на Кавказе творится что-то малопонятное гражданскому населению. Тем более нам, детям.

Итак, путь один – на восток. Добрые люди посоветовали ехать в Красноярск. Туда эвакуировались многие предприятия, можно как-то зацепиться и временно устроиться. Мама до войны окончила электротехнический техникум, у нее специальность – электрик-слаботочник…

Прибыли в Красноярск в сентябре 1942 года. Смотрю копию трудовой книжки мамы, читаю: «Общий стаж до поступления на завод № 703 – 11 лет. Со слов: 16 сентября 1942 г. принята в механический цех № 4 планировщицей». Ныне это широко известный завод комбайнов. Там и прошла ее деятельность до 1945 года.

Военное детство: «В общем, жилось нормально, кормили по норме…»

— А что же я? Со мной все было проще. Приняли в детский сад при заводе с круглосуточным содержанием, на всем готовом, без оплаты. Спасибо, страна родная!

Что запомнилось? В общем, жилось нормально, кормили по норме, есть хотелось в любое время суток. Но режим есть режим… Как-то привезли нам одежду: помощь из Америки. Мне достался темно-коричневый костюмчик с множеством карманов и блестящих застежек и такая же фуражка. Восторгу не было конца! Я был один из самых рослых, и надевал на меня этот костюм сам главный инженер завода Александр Акимович Кокарев, в будущем – секретарь крайкома партии… Запомнились уроки пения. Обязательными были недавно написанные песни о войне: «Мы не дрогнем в бою за столицу свою, нам родная Москва дорога…»

Мама мыкалась после работы по углам: у нее была каморка в бараке где-то на окраине города. Поздно вечером туда возвращаться было опасно. В городе царил бандитизм. Ночевала прямо на работе. По выходным приходила ко мне в детсад. Ее жалели, нередко подкармливали и оставляли ночевать. А еще она прекрасно вышивала и даже на нашем флаге вышила герб Советского Союза. Наградой за этот труд было месячное питание в детсадовской столовой…

День Победы! Это событие помнится только тем, что все в нашем детсаду как-то сильно оживилось. Накормили вкусно, взрослые пели песни вместе с детьми. Было весело и тепло.

Подготовила Татьяна ЗЫКОВА

Фотографии блокадного Ленинграда взяты из открытых источников


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *