Суббота, Январь 18, 2020

  /  Погода в Абакане

Главная > Журнал > Алексей Леснянский. Отара уходит на ветер (окончание)

Алексей Леснянский. Отара уходит на ветер (окончание)

Отара уходит на ветер

(повесть)

Окончание.

Начало в журнале «Абакан» № 3 за 2017 год и № 1 за 2018 год

Все имена и события вымышлены, совпадения с реальностью прошу считать случайностью.

Елене Ракитянской посвящаю…

12

И тут случилось такое, что подвергают сомнению критики легенд. И даже не из самых яростных. Поначалу не хотелось и мне вставлять в книгу этот эпизод. Но позавчера на одной из степных троп съехались мы с Володиным отцом грудь коня в грудь коня и после дежурных вопросов «Как поголовье?», «Как сами?», «Устоит ли погодка?» я спросил: «Было такое-то, или брешут люди про ваших?»

Все книжки свои пишешь, – хмыкает Василий Иванович.

Прозвучало как «фигней маешься», – говорю.

Потому что пустое это, Леха, – снисходительно сочувствует он мне. – В песок воду льешь, никто ведь не читает.

Читают, – отвечаю ему.

Три калеки?

Девять здоровых.

Кропал бы лучше научные статейки о животноводстве, – советует. – А за беллетристику и гонорары-то, наверно, не платят. Ненужное чтиво.

А ведь я диалог с вами вставлю, – бросаю холодно.

Пугаешь? – усмехается Василий Иванович.

Есть такое.

Что ж я, неправду разве сказал?

Истинную правду.

А какого тогда пугаешь?

А такого: у вас своя правда, у меня – своя.

И какая твоя? – спрашивает.

А простая, – отвечаю. – Такого-то числа, такого-то месяца, такого-то года Василий Иванович говорил о книгах так-то и так-то. Ничего лишнего не прибавлю. Да и личного.

А смысл?

А смысл – через десять лет ваша правда может провонять.

Полагаешь, через десять лет вдруг зачитают с перепуга?

А кто думал десять лет назад, что город степь подомнет? – подмигиваю.

Хите-е-ер, – хвалит.

Второе место после вас держу, – не остаюсь в долгу.

Наверно, и про то напишешь, как русаков тут не любят, – испытывает, щурясь. – Правда же? Да чистая! Как ты под дулом стоял за семнадцать га на заливных – правда. Как хари чистил за пьянку. Как сам под забором валялся. Как лишал зарплаты за потерю теленка. Как замучил всех проверками, замордовал сверхурочной, когда батя тебя управляющим поставил.

А вы, Василий Ваныч, разве не грешили таким?

И я.

А Стрельченко?

И он.

А братья Гаршины?

Не меньше остальных, – не спорит. – Выхода у нас, сам знаешь, не было. Что раньше десятилетками строилось – мы в пять лет подымали, город прибыли ждать не привык. Теперь темпы эти отрыгиваются.

Простят нас мужики, Василий Иванович, – успокаиваю. – Незлобивый они народ, по-хорошему наивный, чистый в сердцевине. Пройдет время – все быльем порастет.

А кто деревенским виноват, что они сами за землю не взялись? А, Леха? Ну кто им не давал?! Кто?! Да и разве мы сами не пахали вровень с рабочими?! Не вровень – больше!

Вот уже и оправдание себе ищете, Василий Ваныч… Да и я этим страдаю. Без оправданья давно бы пулю в лоб пустил. Как сейчас помню. Второй год степи. Конец ноября. Сумерки. Увязший в болоте гаршинский бычок. Дождь со снегом. И Гаршин-средний полосует пастуха Саяна Токоякова бичом. Куда попало. Без разбора. А Саян стоит навытяжку, не уклоняется, вздрагивает только. Не телом – одним лицом. Вздрагивает и: «Виноват, виноват, виноват». И я не мешаю расправе. Я в тот момент считаю, что Саян и правда должен был гнать КРС через конюховку, а не срезать путь домой. Я не хочу видеть, что тряпки на Саяне не по сезону, что хоть грязевые ванны на нем принимай – полстепи налипло. Он по-честному допас скот, но на концовку его не хватило, и он решается через болота – измерз за день человек. И я ненавижу, презираю его за то, что он не железный, что смиренно сносит побои, что мы торчим в этой треклятой болотине, и это придает мне силы. Как-то же надо было вынести это все. Первое время вывозил на злости, мощная штука… Не отмыться нам за годы прорыва, Василий Иванович, не отмыться. У нормальных людей ягнята, телята, жеребята рождались, а у нас – пять, пятнадцать, двадцать косарей потенциальных…

Не пиши про это все, не надо, Лех, – просит. – Подставимся ведь.

Бог не выдаст – свинья не съест, – не обещаю. – Ладно, забыли. Лучше давайте к вашим пацанам вернемся. Встречали они лосей, или вранье это?

Да лучше б вранье.

Че так?

Один спорный случай на всю историю тень роняет.

Типа, остальные моменты – капец какие реальные, – говорю. – Если б не видео, вообще бы засыпались… Слава о наших пацанах по всему миру прокатилась. Через Интернет. Много и устных свидетельств. Уже паломничеством напахнуло. По слухам, заезжали тут к нам туристы. Боюсь, как бы до срока степной Меккой не стать. Два пацана больше Минздрава, Минкульта, Минрегиона сделали. Затравить-то гостей затравили, а что кроме той же травы предъявим? Чем французов с нижегородцами ублажать? Сеном? Султрыгой? И в средней полосе всего этого навалом…

Или не заморачиваться – а?.. Вот это стелы на курганах. Скифская культура. Можно даже потрогать – че камню сделается? А вот вам, пожалуйста, кони пасутся. Все как при Чингисхане. А вот это – заклание овец. Все как в библейских притчах. А так свиньи себя ведут. Как сейчас, все. Вот это заброшенная кошара, ее азера в 70-х строили, от них наш директор совхоза Резалиев родился. А вот это наше единственное дерево – тополь, пастуший ориентир. Все, что до него – степь нижняя, а после него – вышняя. Мы его так ценим, что даже поливаем. Из собственного нутра. Это, что ли, предъявлять интуристу?..

13

В абаканском зоопарке уборщик забыл закрыть клетку, и два лося – самец и самка – поздней ночью сбежали. Потянув носами загазованный вольный воздух, они переглянулись, потерлись друг о друга и задали такого стрекоча через Советскую улицу, что только их и видели. Полтора таксиста. Один не в полный счет, так как, приняв все за галлюцинацию, припарковался у обочины и со словами «всех денег не заработаешь» лег спать.

Другой позвонил в полицию, там ему сразу поверили и попросили подождать. После чего до утра мурыжили на предмет алкогольного опьянения. Между тем дорвавшиеся до свободы лоси бежали без остановки восемнадцать километров вдоль трассы, разминая застоявшиеся в вольере члены, припарковывая на стоянку фуры сонных дальнобойщиков, чем – не исключаем – спасли несколько мужских жизней и коробки с маракуйей для многообеспеченных семей. За селом Белый Яр лоси остановились и спарились. Зачав сохатого, ушли в степь…

Ух, ты! – воскликнул Вовка. – Лоси! Глянь – реальные лоси! Ста метров нет!

Санька был удивлен не меньше напарника, но виду не подал и, махнув рукой, выдал:

Да у нас их как земли.

Не ври – не живут лоси в степи!

А это кто, по-твоему? – указал Санька на любовную парочку.

Мираж, наверно.

Щипануть? – предложил Санька – и ну врать. – Это еще че, я года два назад снежного барса видал. С Саян, видать, спустился попастись. В горах в тот год навалило снега, марал оголодал и вниз ушел, барс – следом.

Бздишь. До Саян, наверно, тридцать километров будет. Как же он досюда дошел?

Лапами, как… Когда барс вниз спустился – марал опять в горы поднялся. Их, маралов, не поймешь, метаются вверх-вниз с голодухи, глупая дичь. Помыкался барс и ушел в степь по овец. Овцу че не поймать-то? Пять сек делов. Погулял он тут, скажу, нехило, – отдавшись на волю узорной лжи, Санька уже не мог остановиться и, припомнив герб Хакасии с барсом на входе в школу, внес коррективы в символ республики. – Помню – жирный такой кошак. В пятнах весь, как ветрянкой больной. Тот же леопард почти что, только белый. Шкура, правда, грязноватая, в плешинах вся. Линял, может – к весне дело шло. А может, чесотка, «Ивермек» бы ему внутримышечно. Вот еще примета – уха правого нет. Видать, мать оборвала в детстве за страсть к бродяжеству. Но это не утверждаю. Мож, до последнего с маралом бодался, тот его и порепал.

Гонишь ты все, – сказал Вовка. – Еще скажи, что жирафов видел.

И видал, – рожа у Саньки – сама невинность. – По телеку. Идимешев в Аршаново тарелку поставил, словили «Нэшэнэл географик», там про жирафов базарили. Главно – печка у Идимешева дымит, крыша худая, зато пластиковые окна и тарелка… Чудной народ у нас.

Слышь че, – продолжал пытать Вовка. – Барсов так-то всего два десятка на всю страну. Вероятность встречи с ними ничтожна. Все учтены. Под номерами.

Врать не буду – тавра не приметил, – не сдавался Санька.

Да я не про клеймо на шерсти, дубина. Это тебе не коровы. У барсов спутниковые ошейники. Они животные настолько редкие, что у одного даже имя есть. Монгол. Путин его лично опекает.

Не убедил, – произнес Санька. – Подумаешь, имя. Мы коровам тоже кликухи даем. Марлоска, к примеру, Апрелька там, Пеструшка. А насчет опеки – зря. Путину че – опекать больше некого? Сам говоришь, два десятка барсов осталось. Отцы с детьми случаются. Так и так выродятся. Помню, мой ногу подволакивал, уже вырождается по тихой. Баранов и то через три года меняем, а тут – барс.

В это время лоси стояли на месте и с любопытством посматривали на людей, поочередно втыкая голову в траву. Парни осторожно направились к ним.

И не шугаются, главно, – прокомментировал Санька. – Слышь, возможно, дед и прав насчет Бога-то. Глянь, у самца дерево из головы растет. С ветками, как положено. Еще бы листья с яблоками и все – Бог есть.

Фома ты, – улыбнулся Вовка.

Кто такой?

Да так – апостол один. Пока, говорит, Христа не потрогаю – не поверю, что Он воскрес.

Санька нарвал травы, по его мнению, на вполне лосиный вкус и, попросив Вовку остаться сзади, направился к животным. Те не убегали. Через минуту сохатые уже ели из рук человека.

Дура ты, животина тупорылая, – ласково поругивал Санька самца. – Че ж такой доверчивый? А ну освежую тебя. Два движенья – и каюк. Вован, подь сюды! – подозвал Санька друга. – Ручные совсем!

Санька передал охапку травы подошедшему напарнику и достал из вещмешка нож.

Ты что задумал? – спросил Вовка.

Лосятинки захотелось.

Сань, они же нам доверились…

Разве лось вроде барса по редкости?

Нет, но не в этом дело.

Ну, раз частый зверь – можно забивать, – потер Санька руки. – Мясо на костре сварганим. Жаль, котелка чогл1, махан бы замутили. Махан, конечно, только из коня здраво выходит, но и лось прокатит.

Тронешь его – убью, – пригрозил Вовка.

В какой раз за день? – криво усмехнулся Санька, подошел к морде лося и острием ножа уколол животное в нос.

Сохатый шарахнулся от людей и, лягнув воздух задними копытами, дал деру. Вслед за ним ударилась в бега и его подруга. Вовка поставил Саньке подсечку и навалился сверху. Руки городского взяли в сталинградский котел аистовую шею деревенского и стали сжимать кольцо. Санька не сопротивлялся, лежал полешком и улыбался.

Чему ты лыбишься, ну чему ты лыбишься?! – взревел Вовка.

Радуюсь, – прохрипел Санька.

Чему, ну чему ты, гад, радуешься?! – кричал Вовка.

Лосей… спас-ли, – закатив глаза, еле прошептал Санька.

Вовка ослабил хватку и процедил:

От кого еще?

Санька долго откашливался и потирал шею.

От людей всяких, – внес он ясность, когда смог говорить. – Не все им навильник сена предложат, могут и вилы в бок… А я лосю на носу зарубил, что такое человек, – всосал?.. Если кто спросит про эту парочку, скажешь: «Видели, как тебя» и укажешь в другую сторону… А теперь слазь с меня.

Сразу не мог сказать, живодер чертов? – встав с друга, попенял Вовка.

Лень было.

А если б я лося прогнал, чтоб ты его не того? – спросил Вовка.

Я ж видел, как ты им залюбовался, не хотел расставаться, – ответил Санька и улыбнулся вослед улепетывавшим в сторону Саян животным.

…Последний раз сохатых видели возле Таштыпской тайги. Их уже было трое…

14

Долго ли, коротко шли пастухи, а пейзаж не менялся. Все те же холмы и курганы. Трава, правда, улучшилась, звала парикмахера. Траектория передвижения парней менялась от направления ветерка – шли строго на него. Вдали замаячил питон степного шляха.

Зырь! – вскинул Санька указательный палец. – Тачки. Раз, два – четыре штуки! Колонной идут.

И впрямь, – оторвав взгляд от ползавшей по руке божьей коровки, сказал Вовка. – И че они тут посеяли, интересно?

Давай проследим, – предложил Санька. – Только без палева, мало ли.

Скороходы еще протрусили какое-то расстояние и трансформировались в пластунов. Залегли в высокой траве у дороги. Четыре черных джипа с бородавками мигалок протряслись мимо парней и остановились поодаль. Из машин вышли одетые в строгие костюмы мужчины и женщины. Пастухи невольно покосились на свои продранные джинсы и уханьканные, выцветшие рубашки. Подивились парни и автомобильным номерам, набрав которые, можно было вызвать скорую, полицию, пожарных, службу газа. Ребята подползли к джипам на расстояние броска гранаты из лежачего положения и спрятались за холмом.

Читатель, а ведь я знаком почти со всеми белыми воротничками, опроставшими автомобили. Одно время имел пятиметровый доступ к их телам, а были месяцы, когда и до трех метров доходило. По уму надо бы набросать портреты этих людей, написать про их морально-волевые, цвет глаз, прошлое, поступки, но я не стану. И пускай проиграет от этого повесть, пускай мне придется перейти из ярого наступления в глухую оборону, сдать какую-нибудь Москву какому-нибудь Наполеону и что там еще, а ничего про них не скажу. Или самым минимумом отделаюсь, потому что в хакасской легенде эти люди – герои проходные, кометные, одиннадцатого плана, словом, герои – где-то за клещом идут, и даже не энцефалитным, который в момент описываемых событий как раз зарывался в затылок Володи. Обмолвлюсь только, что в будущем с каждым из этих в целом хороших мужчин и женщин я готов иметь дело. Но только по отдельности. В куче же – никогда… не говори никогда…

Офигеть, – прошептал Вовка. – Губер собственной персоной.

Иди ты, – присвистнул Санька и зашнырял глазами. – Кто из них?

Вон тот – в синем галстуке.

Который на братка смахивает?

Да не, браток – это его зам Ликургов. А губер – справа.

Че-то дэцельный, – разочаровался Санька. – На бригадира тянет – не больше. Край – главный агроном.

Зато вес какой, – прыснул Вовка. – И политический, и вообще.

Вов, а че они тачки не глушат? – спросил Санька. – Сколь бенза в трубу вылетает.

Наверно, так по инструкции положено, – предположил Вовка.

Бабки распылять?

Тачки не глушить, – разжевал городской. – Губер все-таки. А может, кондеры чтоб работали. Это тебе не Т-150 – «круизеры». Сел в машину Викентич – ему прохладно.

Вот бы в ихней тачиле жарень переждать, – размечтался Санька.

На десять метров не подпустят, – произнес Вовка.

Уже, – подмигнул деревенский.

Главный по республике давал интервью на камеру собственного крепостного телеканала. Ветер доносил до пастухов обрывки фраз. Как белые горлицы, выпархивали из губернаторских уст и поднимались ввысь «макроэкономические показатели», «валовые внутренние продукты» «профициты бюджета», «Алтайско-Бейские агломерации», «инвестиционные климаты», «инновационные технологии», «налоговые поступления» и «сырьевые гиганты».

Переведи, – приказал Санька-Марат-Казей.

О разработке месторождений базар, – доложил Вовка-Валя-Котик.

Значит, землю доить собираются, – перевернувшись на спину, произнес Марат. – Рвануть бы всю их гопку.

Они ж вроде свои, – сказал Валька.

А хрен ли тогда шкеримся?

И тут случилось то, о чем до сих пор судачат в Сером доме. Санька поднялся в рост и вышел из-за холма. Увидев его, губернаторские охранники срочно засунули лапищи в пиджаки. Не за платочками полезли, смекнул пастух, и поднял руки вверх. Страха Санька не испытывал, но волнение присутствовало. Что-то у него от учащенного сердцебиения, видно, замкнуло или, наоборот, разомкнуло, но только заговорил он с главой региона на хакасском языке, чем вогнал в ступор напарника.

Во дает, – подумал затаившийся за холмом Вовка. – А говорил, все понимаю, только сказать не могу.

К сожалению, не знаю язык титульной нации, поэтому в повести почти его не использовал. А ведь в книге Санька пересыпал русскую речь хакасскими словами. Бывало это не так часто, но все же случалось. Любопытствующим могу даже указать места, где Санька впрыскивал гомеопатические дозы хакасского, которые заменялись мной русскими аналогами. Вымарыванием правды все это не считаю, ведь язык малого народа действительно вымирает, несмотря на судорожные попытки его реанимировать.

Да и пусть вымирает! Пусть! Бог с ним! Идет естественный отбор. Пока более-менее держал себя в узде, было у меня девять читателей. А теперь вижу – аж одиннадцать. Приплюсовались два хакаса и открыли на меня охоту. Этих не боюсь, максимум – темная, а там как повезет. А вот и двенадцатый. Этого – страшусь, под стрелой стою! Платиновый земляк. Нисколь не обидно, что плюнул он в меня, вышел вон из повести, швырнул ее в топку и сделал делом своей жизни сохранение родного языка и культуры. Надеюсь, крепко занозил его. Верю, придет время, и докажет он, что теория Дарвина применима только к таким животным, как я. Желаю всего этого из чистейшего эгоизма. Обнищаю ведь, если не будет на русскую культуру хакасского напластования. И пусть нахлест этот лишь фоном у меня идет, но подчас важнее он центральных звеньев картины. Да, ни бельмеса по-хакасски, и все же, когда слышу этот язык в захолустье – такие белоснежные образы голову заметают, такой силой наливаюсь, что чувствую – или смету все преграды нахрапистым русско-ордынским стилем, или привяжут меня к четырем кобылицам и растиражируют во все стороны.

Преподаватель республиканского госунивера, молодой КМСник по филологии Аурика Гусейнова справедливо упрекала меня в том, что в повести почти нет национального колорита. Писала, что если бы она была Леснянским (а оно тебе надо, Аечка?), то переделала бы не только Санькину речь. Моего героя, который по паспорту самый что ни на есть Александр, окрестила бы Саяном. На хакасский манер. Как вам, а? В общем, обдумав все, я не последовал совету девушки. Кроме того, писала она, «твои герои таковы, каковы могли бы быть жители любого другого региона России». Безусловно, она указывала на отрицательный момент, на то же отсутствие национального колорита, но я услышал то, что хотел услышать. А хотел я услышать, что Санька и Вовка – герои РФ, а не только РХ. Тесновато мне в любимой республике, дальними плаваниями, вылазками в космос сны тюнингованы…

Лилась из Саньки хакасская речь. Была она пламенна, сумбурна, с сурдопереводом – руками размахивал, как матрос-сигнальщик. Все, что надо и не надо, сгребал парень в кучу, не умолкал ни на миг. На его лице то и дело менялись два выражения: то улыбался Санька, то, можно сказать, куксился. Все, как у младенца – невинно и, казалось, невпопад. И смотрели на пастуха соответственно – с непониманием и умилением.

В губернаторской свите была молодая хакаска – выпускница МГУ, уроженка аала Черный Катамор, что всего в двух часах на рысях от места описываемых событий. Светлана Канзычакова была против строительства разрезов. Она понимала, о чем говорит земляк, и с замиранием сердца след в след ступала за его словами.

Когда Санька закончил, глава региона попросил девушку перевести. Она вздрогнула. Различные мысли обуревали ее. Тут и желание угодить литературным переводом начальству из карьерных соображений, и боль за землю предков, и возможность без опаски высказать собственное мнение через появившегося из складок местности пастуха. Только без опаски ли?! Не выдаст, чаем?! Девушка посмотрела Саньке в глаза. Нет, кремень-парень, настоящий батыр, женским чутьем определила она. И обжег людей перевод с милого на родной…

Талантливо был подставлен Санька. Девушка отшлифовала и дополнила пастуший спич, сделала его строгим и стройным, оснастила кочевой, идущей от седла поэзией. Шокировал парня перевод, но он и бровью не повел. Стоял себе колом и сек за окружающими, изредка подтверждая слова девушки кивками, мол, все точно глаголет, знаю русский не хуже вашего. В одном месте, забывшись, Светлана дала петуха – мелькнул в речи Цицерон.

Жеребец с третьей фермы, – выручил пастух девушку, увидев, как губернаторское окружение стало с недоверием переглядываться.

Тишина. Слышно дыхание степи. Проняло до ливера министров и замов. Не рты у них – буквы «О». Забыли они на время о своих высоких постах и зарплатах, вспомнили, что русские люди они, что всем в свой час помирать и держать ответ перед Богом. Однако длилась святая оторопь у чиновников недолго, зависела от круга обязанностей.

Уже на второй минуте вышел из-под влияния Санькиной-Светланиной речи министр регионального развития – господин Новак. Врешь – в лаптях республику не оставлю, подумал он. Дольше всех держался министр природных ресурсов и экологии – господин Венвальсов. Это и понятно. Парадокс сидел в самой его должности: встанешь за экологию – оставь ресурсы в недрах, и наоборот. Видя впечатление, которое произвела его речь (Санька не сомневался, что именно его), парень совсем освоился среди незнакомых людей, волнение улетучилось.

Что-то не похож ты на пастуха, – сказал глава республики.

А вы на губернатора, – парировал Санька.

Значит, вразрез по разрезам идем, – улыбнулся глава Хакасии.

Получается, так, – подтвердил Санька.

В школе, наверно, хорошо учишься?

Тройбаны в основном.

И какие, интересно, у вас отличники, если такие троечники?

Не держим таких, – сказал Санька. – Был один, да в нацгимназию свалил. В племенные хакасы подался. Дыра, говорит, ваше Аршаново, сами быкам хвосты крутите… Но бьем не за это! – неизвестно для чего грозно добавил Санька.

А ты так не считаешь? – поинтересовался губернатор. – Ну, что дыра?

Бывает, и считаю, – честно признался Санька. – А вообще сравнивать не с чем. Дальше Абакана не был.

Учись тогда, и всего добьешься, – похлопав пастуха по плечу, покровительственно произнес республиканский глава. – Парень ты неплохой, данные у тебя замечательные. Вон как красиво говорил – заслушались. Запишем твои координаты, поможем, чем сможем.

А что – это можно, – сказал Санька. – Выучусь – вами стану. Порулить охота. Я о машине вашей. Классная.

То, о чем говоришь, сынок, в управленческом деле не главное, – с отеческой лаской произнес глава республики.

Это он зря, безотцовщине-то. Не прошла нежность, обратный эффект возымела. Конечно, не мог знать губернатор, преисполненный благими намерениями, что у пацана неполная семья, что больная задета тема. Ну да не суть. Случилось, что случилось. Как говорят в наших краях – забрало у Саньки упало…

Бе-бе-бе, – передразнил пастух. – Отец нашелся! – вскрикнул он и завертелся затравленно. – Нету у меня отца! Нету! И ты мне не отец! Вова, прости! Предал! Всего добьешься – он мне, я и поплыл! Умеют они – как же! Че смотрите?! Вы все! Слышите! Вы! – захлебывался Санька, брызгал слюной.

Сумасшедший…

К нему с добром, а он…

Ненормальный…

Лечиться надо…

Невоспитанный…

Псих, – загомонили губернаторские соратники.

Охранники переглянулись и двинули к Саньке. Тут необходимо упомянуть об одном обстоятельстве. Молодая корреспондентка правительственного телеканала с чабанского выступления так и не соскочила. С восторгом глядя на пылкого юношу, вспомнила журналистка славные годы студенчества, когда клялись они с товарищами по ТГУ говорить народу галимую правду.

В общем, решилась девушка на честный репортаж с ироничной подкладкой и проигнорировала приказ губернаторской пресс-службы прекратить съемку. Оператор ей попался опытный. Он зафиксировал картинку, не вызвав подозрений. В итоге в телеэфир вышло все, как надо, а в Интернет – все, как есть (во Всемирную сеть были выложены исходники).

Вот пишу это все, а сам психую: «Каким местом ты думала, Оленька? Как могла ты забыть о своей трехгодовалой малышке? Об ипотеке опять же? Ну ладно – Санька с Вовкой! У них ни забот, ни хлопот – геройствуй себе в удовольствие, спасай Отчизну по мере возможности. Ты-то куда полезла? Снимала бы о цветочках, несчастных стариках, брошенных детках, не лезла бы в пацанское дело. Так нет же – надо было в степь у главреда напроситься, на стратегический сюжет. Сеном ей, видите ли, захотелось подышать. Эка невидаль! Знали бы с ребятами – копну бы к твоему подъезду притаранили». Да что теперь говорить. Короче, с огорчением вынужден констатировать, что герои у меня начинают плодиться. Герои и технички. Ну, хоть не герои и зэчки – и то хорошо…

Два мизинца в рот. Разбойничий посвист. Взгляды губернатора и его соратников – на холм, брови – треуголками, рты – в ямах.

Тута я, брат! – гаркнул Вовка. – Тикай!

Отступали по всем партизанским канонам. Санька драпал со всех ног. Вовка прикрывал товарища, поэтому медленно отходил лицом к неприятелю, огрызался словесным огнем.

Еще вернемся! – разорвалась первая граната, а далее вторая, третья, десятая: – Даешь угольный референдум!.. Вся власть – сельсоветам!.. Президенту сольемся!.. Инет натравим!.. Каждый дом – крепость! Чабан – улан! Трактор – танк! Принтер – типография! Мобила – телефон-телеграф! Посмотрим!

Элиты не контратаковали, блюли достоинство. Секьюрити, было, погнались за пастухами, но в это время губернатор метнул единственную гранату. Да как-то косорото – дрогнул у главы голос, лимонка в пяти метрах шлепнулась. Подорвались охранники, остановились. Посекло осколками и губернаторских сподвижников, и самого.

А пацанва-то получше нас будет! – отметил глава Хакасии (он всегда только отмечал, заявлял, подчеркивал, знаменовал собой). – Вот бы с кем строить! Они еще лет десять за идею будут лопатить! А это две пятилетки для республики! Две пятилетки – подвиги да девчонки на уме! Потом обженятся, обрастут всякой всячиной и исчезнут для региона. Но это будет потом. А сейчас!.. А что сейчас?! Ума у них сейчас нет – вот что! Есть романтика, а мозгов – нет! А появятся извилины – уйдет романтика! Спокон веку так! – и тут региональный глава чертыхнулся на дурацкую природу человека.

Парни скрылись… Утверждаю – это были самые заурядные юнцы, читатель. Не забывай – они мои северо-восточные соседи, знаю их, как облупленных. Отпустим ребят ненадолго, лишним не будет. Раньше мы бы прошли мимо них и даже не заметили. А две недели назад инициативная группа представила наших степнячков ажно к ордену «За заслуги перед Хакасией».

Недавно и моему бате такой же навесили. Восемь баранов на районный сабантуй по доброте душевной отвалил – и на тебе награду республиканского значения. Отказываться неудобно – принял на грудь и орден, и по поводу. Теперь имеем не семейную реликвию, но родовую цацку. Как проблемы навалятся – достаем висюльку из серванта и смехом спасаемся. Надеюсь, потомки мои тоже будут с КВНистой искрой, улыбнутся деяниям пращуров и с веселым настроем продолжат серьезно жить и строить.

К чему я все это? Да к тому, что людское разочарование во всем и вся достигло апогея, и уже совсем не требуется становиться чопиком в амбразуре дзота – можно и малой кровью славу добыть. Планка подвига упала, курица перешагнет и не запнется. Не перевел бабулю через дорогу – уже молодец, пусть дома сидит, а не по трассам шляется. Перевел – сверли дырку под орден. Перевел и десятку сунул – рассчитывай на койко-место в пантеоне героев под бочком у Суворова и Кожедуба.

Ты там поди озлился на меня, читатель. Брось. Я за другим все это черканул. Вдохновить тебя желаю, распахнуть ворота в новейшую эпоху. Если хочешь податься в народные вожди, стать хоругвью поколения – слушай сюда. Чтобы сравниться с Данко или Бонивуром, уже не нужно вываливать сердце на всеобщее обозрение, как раньше. Благодари за это лихие девяностые, они тебе почву взрыхлили. Сегодня достаточно быть просто честным и порядочным малым, и за тобой потянутся, как миленькие. Позволяется даже не быть чеспормалом, а просто выглядеть. А вот болтать о том, что ты сейчас прочел, не рекомендую. Посуди сам: если все начнут бабушек через дорогу переводить, то планка доблести взметнется на исинбаево-бубкины высоты, и придется тебе налипать на гусеницы танков, рыбачить на самого себя, вытаскивая горняков из забоев. Как тебе перспективка посмертной славы? Правильно – мы с тобой за прижизненную… Покамест…

Ну и пастух пошел, совсем не знаю республику, – размышлял губернатор. – К лучшему. А я-то все думал, как уравновесить силы, чтоб капиталисты по беспределу не сыграли? А контрагири сегодня сами явились. Только вес у них против тонн – граммовый. Ничего – начштабами их усилю, без моих людей много не навоюют… «Белым» поклянусь, что за «черное» золото я, за налоги и рабочие места – но эти люмпены! А «красным» намекну, что я «зеленый», радею за крестьянство – но эти буржуи! Главное – шумихи побольше, резонанса. В итоге выкатим олигархии километровый список: от ремонта аршановской школы до строительства ледового дворца в Абакане. Все из магнатов высосу, с яхт на сушу перейдут.

Губернатор отозвал переводчицу в сторону.

В 17:00 зайдете ко мне для серьезного разговора, – сказал он.

Вы ведь все поняли, так? – спросила она.

А то… Хорош перевод, ничего не скажешь.

Почему же тогда не прервали?

А ждал, когда ваша глупость во всей красе раскроется, – ответил губернатор. – Не люблю недалеких подчиненных. Порывы простительны девочкам со скакалочками, но не государственным женам. В вашем возрасте уже пора понимать, что некоторые детали по угольной добыче пастухи знать не могут. Даже такие не дураки, как наши. Слышали же, как один из них про угольный референдум орал. Знакомо же разбойнику такому и слово «референдум», и где его применить… Вы пошли на поводу у эмоций, поселили сомнения в головах моих людей. А если разрезам быть? Коли так, то вскоре моим подчиненным придется идти против общественного мнения, на таран идти. Тут гранитом надо быть, а не плюшем. А вот вы всех взбудоражили.

Как я поняла, вы больше не нуждаетесь в моих услугах, – сказала девушка.

Я и раньше в них не нуждался, среди коренного населения рос, – по-хакасски ответил губернатор.

Светлана вспыхнула.

Удивлены? – спросил губернатор.

Да, очень, – ответила девушка. – Только вот акцент.

Вам не угодишь.

Придираюсь, простите, – опустила глаза Светлана.

Мою позицию по разрезам знаете? – задал вопрос губернатор.

В ней есть неопределенность.

Не будьте наивной, это меня раздражает.

И все же, какова ваша позиция?

Личная позиция может быть только у пастушков, – резко сказал губернатор. – А у меня ее нет и быть не может. За меня наверху давно все решили. В том числе – по угольным копям. Хочешь, чтобы твой субъект ходил в любимчиках, мечтаешь о допфинансировании – нравься и потакай центру, лижи зад, кому следует. И я лижу. Лижу получше, к примеру, Архангельской и Орловской областей. Они, видите ли, гордые. Они не лижут! Поэтому они, извините, сосут… Как губернатор я могу лишь попытаться набить достойную цену за право на угольную добычу. И то это игра на грани фола. Почуют неладное капиталисты – сдадут меня своим покровителям, и тогда хрен республике, а не перинатальный центр. Забудем тогда о новых дорогах, детсадах, школах и ФАПах.

Так я уволена? – вопрос под гордый и чистый взгляд.

Размечтались… Будете противостоять мне, но уже официально. Бестолково будете противостоять – уволю. Подбирайте команду. И никому ни слова.

Карманная оппозиция?

Простите, но идите уже к черту, – ругнулся губернатор, но так чистосердечно и по-свойски, что обидеться могла разве что круглая дура.

15

Мало кто видел, как образуется степной пал… Обычно прожорливый вепрь является зрителям уже во всем своем великолепии. Завидев днем черный дым, оранжевое зарево ночью – замирают степняки от страха и восторга. Во время огненных испытаний, когда обступали нас со всех сторон полки красного петуха, часто приходилось мне слышать от серьезных вполне мужиков, что пожары возникают от грозовых молний, посланных Богом на землю за людские грехи.

И главное, в такие минуты веришь товарищам, нельзя, глядя на фронтовой размах стихии, не верить им, хоть и доподлинно знаешь, что возгорания исходят не от Бога (Он милосерд), а от беспечности Его любимых тварей. Десятки профессиональных огнеборцев и ДНД-шников будут сражаться со случайным порождением какого-нибудь слабосильного подростка, но дело не выгорит, а выгорит все. Дотла.

При разборе полетов на Страшном суде, где предъявят людям грехи вольные и невольные, многих праведников ждут сюрпризы. Не крали, не убивали, любили ближнего, скажут они. Все так, ответят им, а потом посадят перед экраном, включат проекторы и покажут фильмы об их жизни. И вот ты, праведник из праведников, видишь, как едет по трассе твоя не скоромная, а самая что ни на есть скромная машина, скорость в пределах положенного, ты трезв. Все нормально, думается тебе. Здесь не должно быть подвоха, уверен ты, ведь даже не помнишь, где едешь, а значит – ну точно все в порядке. Ведь если бы сбил, например, человека, то помнил бы наверняка. Но вот открывается водительское окошко, из него вылетает окурок, и архангел Гавриил берет его крупным планом. И вот уже не бычок это, а олимпийский факел, который, упав на обочину, дает слепящий сполох. А дальше на экране передают новости, и репортер бесстрастно сообщает о выжженной степи, обугленных аалах, разоренных фермах. Ты прекрасно помнишь эти новости, их обсуждали все вокруг, но ты никак не думал, что информационный повод создан тобой. Но и это еще не все. Неожиданно к тебе подходят два негра. Они счастливо улыбаются, по всему видать – ребята из рая. И все бы ничего, но у негров европейские черты лица, в руках – пожарные каски. И один из них спокойно говорит: «В тот день жарко было нам, скоро будет тебе»… Страшен степной пал…

Дым! – бросил Вовка и указал направление. – Валом валит!

Не было печали, – сплюнул Санька.

Пастухи остановились, пригляделись. По левую руку от них, в полутора километрах, поднимался к небу черный густой столб, по ширине – как из заводской трубы.

По ходу, копна занялась, – сказал Санька.

Че делать будем? – спросил Вовка.

По-твоему если, так тушить, конечно, – пробурчал Санька.

А по-твоему?

А по-моему, два чабана на отару забили, – проворчал Санька. – Не знаешь таких? Готовы заниматься чем угодно, кроме поисков.

Так ведь покос же горит, – тихо произнес Вовка.

Твой? – спросил Санька.

Нет.

А че тогда?

А если б у нас пожар?! – взбрыкнул Вовка.

А если б, а если б, – проворчал Санька. – Если б у бабушки был стручок, она была бы дедушкой. Думаешь, там одна копешка стоит? Без соседок, думаешь? Хрена с два! Скоро огненная эстафета начнется. Пока добежим, вся округа заполыхает. Потушить – не потушим, а время угрохаем… Идем, куда шли. Шалят нервишки – налево не пялься. Вперед вон смотри – в светлое будущее. А стемнеет – под ноги.

Это по-свински, – бросил Вовка.

Э, только лечить меня не надо, – пробубнил Санька. – До фига правильный, что ли?

В это время раздался протяжный звук тракторного гудка.

Люди там! – крикнул Вовка и со всех ног побежал на пожар.

Санька постоял, помялся и поковылял за товарищем. Пройдя метров двадцать, переключился на полуспортивную ходьбу (это без виляния задом которая). Через сто метров Санька уже был бегун на средние дистанции. Бежал он не быстро и не медленно, а так, чтобы не рухнуть снопом за финишной чертой и пободаться с огнем. Задав себе темп, выровняв дыхалку, стал прибрасывать, с чем ему придется столкнуться на пожаре. За этими мыслями поравнялся с запыхавшимся Вовкой.

На пути парней выросло озеро Утиное размером с два бассейна. В сомнениях – обогнуть или напролом – Вовка притормозил и растерянно заметался по берегу. Санька форсировал жидкую преграду ходом, как и полагается бегуну, который в душе всегда был двоеборцем. Вдохновившись решительностью товарища, прыгнул в воду и Вовка.

И вот уже пловцы. Ну как пловцы? Вовка-то – спору нет – пловец, наминал вразмашку. А Санька – не пойми что, стилизовался под шавку и так отчаянно загребал руками и ногами под водой, как будто хотел взбить ее в масло. Никак не ожидалось такого фортеля от «двоеборца в душе», прям подговнил чертяка. Отметем-ка эту распространенную в наших краях версию переправы и скажем, что деревенский плыл по-морскому. И пусть попробуют опровергнуть! Детскость движений скрывала озерная гладь. Докажи теперь, что по-собачьи, а не по-морскому!

Что-что – а Санька уж точно не заморачивался, как он выглядит со стороны, оставив это актерам из американских блокбастеров. Возможно, в свое время так же не очень эффектно, зато эффективно форсировал наш мужик Днепр, Дунай, Одер, Вислу, чтобы на другом берегу с маху вступить в схватку с гитлеровской нежитью.

Первым на берег выполз Вовка. Из его вещмешка стекала вода. Тряся головой вправо-влево, припрыгивая то на одной, то на другой ноге – он слил из ушей воду. В это время Саньке оставалось преодолеть еще треть озера.

Резче греби, тормоз! – прокричал Вовка другу, окрылившись от промежуточной победы.

Вода вокруг Саньки взбурлила – видно, газанул с психа.

Потерпи, Тортилла! – подбадривал-подкалывал Вовка. – Перевернись на панцирь, перекури! Можешь даже карася на медляк пригласить – все без нас не потушат!

«Без меня беги, дурак», – не имея сил сказать, подумал Санька.

Далее пересекали пастухи минное поле, то и дело подрываясь и матюгаясь. Всему виной – кочки, которые оставил в советскую эру безвестный тракторист. Местность, по которой бежали парни, одно время распахали под овес. Не сдался целяк в первые два года – буграми вздыбился, а потом совхозное руководство опять порешило вернуть земли под выпасы скота. На захрясших кочках и падали ребята. Не обошлось без легких ранений. Уже перед самым концом минного поля Вовка рухнул пластом и выбил палец на правой руке. Схватившись за больное место, закатался по земле.

А-а-а-а! – скулил он.

Че стряслось? – подбежав к напарнику, спросил Санька.

Ниче!

Тогда не фиг валяться!

Да палец! – воскликнул Вовка, видя, что стойкость его не оценена и жалости не дождаться.

Какой?

Вовка показал факью.

Вырву же, падла, – позеленел Санька.

Сам, сам, про-просил, просил по-показать, – от боли, но больше от обиды стал всхлипывать Вовка.

Давай палец!

Ага, а ты его, а ты его, – заикался Вовка.

Посмотрю только, – перебил Санька.

По-поклянись!

Падла буду, – сказал Санька и в подтверждение слов колупнул зуб ногтем.

Только Вовка подчинился, как Санька тут же преступил клятву, резко дернув за палец. Раздался щелчок. Палец был вправлен. Вовка взвыл и забился в конвульсиях. Однако операция прошла успешно, и боль постепенно стала притупляться…

А утихает, Сань, – заискивающе улыбнулся Вовка. – Спасибо. Только чуть-чуть тюкает.

Зарастет, как на Казбеке, – ободрил Санька. – Только потом надо будет палец обоссать и перевязать. Народное средство.

А без этого никак? – спросил Вовка.

Никак, – ответил Санька. – Предупреждаю сразу: копи мочу, а то сам обоссу – член не дрогнет.

Пастухи выбежали на линию огня и затормозили. Полыхало около двадцати копен. С десяток из них огонь уже догладывал. Стоял треск, как будто сотни мальчишек переламывали сучья о колено. Жар от пламени, помноженный на и без того высокую температуру воздуха, был нестерпим. Прячась за дымовую завесу, используя остатки сена и неубранные валки как плацдармы, огонь расползался по степи. Ветерок хоть и не принимал активного участия в пожаре, но для вида второй фронт все же открыл. Тактильный союзник крепил красно-оранжевых больше морально, но и ему отдадим должное. Он же все-таки раздувал. В основном – собственную значимость, а не пламя. Словом, действовал в лучших традициях второго фронта и автора повестенки.

Сквозь дым и гарь наши ковбои увидели, как на противоположном конце покоса, в нескольких метрах от огненной границы, синел трактор Т-150. Он не горел, так как стоял в зеленке.

Как в кинчиках, – зачарованно прошептал Вовка.

Манал я такие кинчики, – процедил Санька и бросился к трактору напрямки.

Парни бежали по горящей земле. Это были натуральные рыцари пожаров. Ну, в том плане, что их облегали доспехи против огня – мокрые джинсы и рубахи. Неудивительно, что пламя шипело от злости там, где пребыстро ступали ноги отважных ландскнехтов. Кое-где в их латах уже зияли боевые дыры – подсыхала одежда на солнце и огне. На покосе воняло не только гарью. Напахнуло и братством народов. Желтокожий Санька и бледнолицый Вовка протянули руку черной расе, окрасившись под головешки. И вот уже кабина трактора. Санька дернул за ручку и ахнул. В кабине был труп, обмякшее, навалившееся на руль тело.

Эй, ты живой? – тряс тракториста Санька. – Живой или угорел?

Поправишь – воскресну, – не отрывая головы от руля, промямлил покойник.

Ну-ка дыхни, – схватив тракториста за пшеничный чуб, приказал Санька и поднес нос к усатому рту.

Под дых те ща дыхну, – не открывая глаз, промычал труп.

Еще и залупается, – усмехнулся Санька и бесцеремонно поволок тракториста к выходу.

Здесь начинается мое любимое место в повести. Думал, ни в жизнь не доскачу. Ведь у кого из степняков не было своего пала? Нет таких, читатель. Вот вроде опашку каждую весну и осень проводим, обжигаем территорию по кругу, а все без толку. В общем, были и у меня возгорания. Особенно помнится первое и во всех смыслах – самое яркое. Был я тогда полугородской или недодеревенский. Таким, правда, и остался: кто-то скажет – недоделанным, полукровкой, а правильно сказать – универсальным. На третьем году степи (у нас там свое летоисчисление), пятого ноября, ночью, штурманул огонь нашу ферму. Всей Хызыл-Салдой на тушении пластались, с горем пополам отвели беду.

А заметили пал случайно. Спасибо малой нужде. В начале второго ночи именно она вытолкала на улицу босого Андрея Григорьевича, старшего смены. «Твою мать, в наших границах», – выбранился он, отблагодарил бдительный мочевой опорожнением и поднял тревогу. Слава Богу, все наши были на местах, так как назавтра запланировали мы всем кагалом летний лагерь разбирать, чтобы за зиму его по бревнышкам не раскатали. Вскоре подтянулись и хызыл-салдинцы. В общем, приняли рукопашный бой всем нашим маленьким миром.

Тушили на подступах к ферме, сколь могли, а как конкретно припекло – все куда-то смылись. Был народ – и враз почти никого не стало. Помню, как я по глупости тогда так и подумал, что все сбежали. А оказалось, что люди, не дожидаясь команды, устремились туда, куда позвали их сердца – на спасение животины и техники. Что примечательно, у пастухов, к примеру, и мысли не возникло спасать трактора и грузовики. И впрямь, что им до машин, с которыми они ни радости не знали, ни горя не мыкали (пусть, типа, шофера о технике пекутся). Да и пастухи внутри себя размежевались. Конюхи (свои и чужие) не побежали к овцам, хоть открыть им ворота было и ближе. Они рванули к лошадям. Пастухи (хорош делить, все свои) – к КРС. Чабаны (братья и сестры во Христе) – к МРС. Если взглянуть на панораму ЧС с высоты птичьего полета, то разделение труда не хуже, чем на японских автомобильных концернах. Так всю скотину и технику из-под огня вывели, подстраховались.

Два товарища со мной все же остались. Видно, не было у них никаких сердечных привязанностей. Славян Торосов (разнорабочий) и Миха Чебахчинов (уборщик навоза) раскатали шланги, врубили движок, а я стал землю и постройки поливать, на которые нацеливался огонь. Потом и остальной народ подключился. Паники, помню, никакой не было. Спокойное поведение, которое люди подхватили от кого-то одного (дай Бог ему здоровья!), как бы говорило: «Все под контролем, терпимая духовка, вспомните 97-й». Пал 97-го вошел в новейшую историю степи как ноль на градуснике. Теперь любой пожар с этим зеро сравнивается. Выше ноля – пожар, пожарище, распожарище; ниже – костер, костерок, угольки.

Реплики в ушах до сих пор стоят. Были они какие-то обыденные, что ли. «Ванек, подразбери-ка угольник малеха, нехорошо в спину смотрит, – ага?!» – «Ильич, ты засветился, занялся бы правой штаниной!» А огонь метрах в пятидесяти от построек! Ползет, ползет! Напряжение внутри – тыщи вольт, а снаружи – «заходи, кум, почаевничаем». От одного этого пал должен был пасть. И пал, читатель! Между хозпостройками и сеновалом прошмыгнул и утоп в озерце, которое отделяет наше хозяйство от аала Хызыл-Салда.

Пожарные ощущения свои помню. Ты становишься не ты, а какой-то, можно сказать, сверхчеловек. Вдруг приходит к тебе не в теории книжной, а на практике, наяву, что все нажитое тобой ни полушки не стоит, так как если бы имело крепкую цену в глазах Вселенной, то не могло бы испепелиться так быстро и, словно в насмешку, – феерично. А раз грош цена всему материальному, значит, и цепляться за него не стоит. Не забыть мне, как в угаре я даже подумал: «Да гори оно все синим пламенем, если даже не враг, а незнакомый проезжий на «шестерке», бросив в траву окурок, может в одночасье загубить годы и годы труда, лишений, нервов, сомнений». Сомнения особенно жалко. Мне иногда кажется, что только они и подняли тысячи молодых КФХ по стране. Не раз затевались среди нас с товарищами такие разговоры: «Все – завязываем, ребята! Давайте только до осени дотянем, пусть скот вес наберет, а то за бесценок уйдет». И дотягивали до осени. А потом опять: «Закругляемся, хлопцы! Давайте только до весны перекантуемся, на сносях скотина – удвоится поголовье». И так осень за осенью, весна за весной.

Мысль, что все суета и тлен, не только не сделала меня пассивным и слабым, а напротив, наделила активностью и мощью мирного атома. Я не чувствовал усталости. Был всюду и везде. Казалось, одним своим взглядом вызывал контрпал и выбивал клин клином. После пожара много раз пытался ощущение всесилья вызвать искусственно, но всякие мысли-сошки по типу того, что надо бы прикупить квартирку, обзавестись иномаркой, сделать литературную карьеру, мешали мне. Вот хоть нового пожара жди, да позабористей, чтобы опять почувствовать и уже закрепить в душе то, что открылось мне в ту ночь с четвертого на пятое ноября. Счел это чудом. Вот схождение Благодатного огня в Пасху – чудо. И ощущение, что сам можешь высечь огонь из глаз – тоже чудо. Первое чудо – внешнее, второе – внутреннее. Ко второму через сытую и счастливую жизнь не придешь, нужны хождения по мукам…

Санька завел трактор и опустил грабли. Осмотрелся. С трех сторон, заключил он, опасности нет – изумрудная от сочности мурава. А вот на заходе солнца докуда хватало глаз лежало скошенное, сухое сено, принадлежавшее соседям поддатого тракториста. Приграничные участки и вознамерился спасти Санька. Для этого их надо было отсечь от пожара.

Что ж – адекватное решение. Даже похвалил бы пастуха, если бы не его крестьянская жадность. Ему бы не цепляться за каждую пядь, заехать куда подальше и, выскребая территорию до зеленки тракторными граблями, создать широкую полосу отчуждения. Но не таков был наш сельскохозяйственный жмот. Куркуль от животноводства чересчур любил скотину, чтобы отдать огню лишний клочок травы. Один Бог знает, как он умудрился поделить приграничные покосы на декабрьское, январское, февральское, мартовское и апрельское сено. Что совсем уж необъяснимо, как чертов эконом распределил сухой корм по числам, не забыв мысленно обвести в кружок красные даты, в которые любил порадовать подопечных лишним навильником. В общем, ему бы начать сражаться где-то за 17 января и далее. Но нет – скряга решил драться за уже полыхавшее 8 декабря, хотя прекрасно знал, что можно и нужно было сдать часть позиций. Дело в том, что степь у нас – бестия продувная, прошлогоднюю траву – спасибо ветрам – в зимы не заносит снегом, скот пасется круглогодично и на земляном сухпайке способен протянуть до Рождества.

Трактор дымился, как подбитый танк. Будучи твердым троечником по истории, Санька понятия не имел о танковом сражении на Огненной дуге под Курском. О своем деде, механике-водителе Т-34-ки, пастух тоже ничего не слышал, но был весь в него. Генетическую память пока никто не отменял. Если уж какая-то вода, как бают, несет в себе всю информацию об окружающем мире, то чего уж говорить о терновом венце природы – человеке. Так вот в 43-м Санька был семенем семени, потел в паху замасленного танкового комбеза вместе с батей, дядькой, двумя тетками, многочисленными братьями и сестрами, жег вражеские «тигры» и «пантеры». Тут бы и выделить Саньку из общей массы, но кто из нас, извините, не прел в галифе дедов и прадедов, не прошагал в подштанниках пол-Европы, не поливал из трубы дома своего донские степи, леса Белоруссии, бараки немецких концлагерей, не заглядывал под юбки пани и фрау…

Ну, раз нет таких, скажу о другом. На беду походил внук на деда, как помидор на томат. Родственники делали слишком уж одно дело: и танкист зажигал, и его клон. И если механика-водителя Т-34-ки за это по праву наградили орденом Отечественной войны I степени, то пастушку за то же самое следовало бы оборвать уши. Огонь, получавший дополнительный приток кислорода из-за того, что Санька ворошил тракторными граблями горевшее сено – перестал есть округу и взялся ее жрать…

По всему трактор должен был вспыхнуть, но каким-то чудом не загорался. Зато задымление и температура в кабине были приличными. Санька коптился, как окорок. Его глаза, разъедаемые дымом, поточно выпускали слезы, туша разгоревшиеся от борьбы щеки. За раскосые зенки тоже можно было не опасаться – сверху их заливал лобовой пот. Да и вообще обильная роса выступила по всему телу пастуха, латая доспехи там, где они подсохли после озерного купания. Трактор раскачивало на кочках, парня бил кашель. От этого Саньку кидало по кабине во все стороны, как будто извне лупили бронебойными. Из-за этого движения тракториста выходили неточными, рычаги и тумблеры включались с опережением или опозданием. Словом, внук танкиста продувал сражение на своей местечковой Огненной дуге. Видать, досталось ему от деда одно только геройство, на остальное хромосом не хватило.

Тем временем, Вовка сражался с пожаром в пехотном строю. Проку от его действий было примерно столько же, сколько от понедельников, в которые начинают новую жизнь. Не будем строго судить парня. Все-таки надо понимать, что Огненная дуга – бойня, главным образом, танковая. В кипише мастодонтов дело пехотинца вшивое – не быть раздавленным и приглядывать за такими же, как ты, неприятельскими вшами. И они таки-явились под хакасским Курском в лице-роже-морде пьяного тракториста. Очухавшись, он обвел степь осоловелым взглядом, поднялся и, раскачиваясь, побрел к технике…

Куда? – перерезал ему путь Вовка.

Ласточку верните – сгорит, – глядя поверх парня, угрюмо сказал тракторист.

Ласточка – это трактор, что ли? – усмехнулся Вовка.

Ну да, и че?

Занята твоя ласточка, – произнес Вовка. – Гнезда вьет из сена, – не видишь?

С дороги, умник, – разозлился тракторист.

Не вижу асфальта, – вызывающе бросил Вовка.

Не блатуй, две секунды даю, – достав монтировку из-за голенища кирзача, предупредил тракторист и включил таймер.

Вовка подался назад, на его лице, как прыщ, соскочил испуг.

Не надо, брат, – дрогнул он.

Брат? – деланно изумился тракторист и, повертев в руках монтировку, съязвил: – Неужто железяка породнила?

Пожалуйста, не надо, – тихо повторил просьбу Вовка.

Не боись, братан, – успокоил тракторист. – Я тебя слегонца окучу – по-родственному. Жениться же в ближайшие год-два не собираешься?

Не-нет, – подзаикнулся Вовка.

Так «не нет» или «не да»? – допытывался тракторист.

Не нет в-вроде – не собираюсь.

Значит, заживут до свадьбы мои метки, – заключил тракторист.

Забыл – девочка из параллели нравится! – пулеметом выпалил Вовка. – Аленка Берхмиллер! Одиннадцатый «Вы-Вэ»! Думал после инстика предложение сделать! Как на ноги встану! А теперь решил – не надо тянуть! Уведут!

Берхмиллер… – задумчиво произнес тракторист. – Фашистка, что ли?

Не фашистка – русская немка в пятом поколенье! С Поволжья предки! – протараторил Вовка, толком не понимая, кого защищает: девушку или себя.

Любишь ее? – торжественно, по-пасторски осведомился тракторист.

Люблю! Люблю, брат! – с придыханием вымолвил Вовка.

А она тебя?

Вовка отрицательно покачал головой.

Ну, раз накрывается свадьба, значит…

То есть, не то чтобы не любит, а не совсем как бы! – перебил Вовка. – Не полностью! Можно даже сказать, что любит, но не обожает! Но шансы есть! Есть!

И не урод вроде, – оглядев Вовку с головы до пят, сказал тракторист. – Значит, не казак просто. Таких братовьев воспитывать надо. Вдоль хребта… Или уйди по добру. Сгорит техника – по миру пойду. Работы в совхозе нет – калымлю. А у меня, брат, дети. Племяши твои, выходит. А?

Вовка обернулся назад, на разливавшееся по степи красное море. У парня захватило дух. Жил он в российской державе, в морозной федерации сверхидей и задач, где во все времена судьба каждого отдельного тракториста, хлебопека или там сталевара – ничего не значила по сравнению с покорением Сибири, прорубанием окна в Европу, победой над фашизмом, первым полетом в космос, БАМовскими стройками, олимпиадой в Сочи. Хотел того Вовка или нет, но он был носителем гудвинского менталитета – столь же великого, сколь и ужасного.

Пастух посмотрел на тракториста, потом – снова на пожар, затем опять на тракториста и вновь на пожар. С каждым поворотом дробь с мужиком в числителе и его детьми в знаменателе сокращалась, пока не стала единичкой, жалкой палочкой трудодня по сравнению с тем астрономическим делом тушения, которое вершили они, Вовка с Санькой.

И начал Вовка расти над собой и ситуацией чрезвычайной, пока не стал могучим таежным кедром в урожайный год (в том плане, что шишек на макушке обещало повыскакивать порядком). И показалось ему вдруг, что в руках у тракториста вовсе не монтировка, а ивовый прутик, с которым аршановская бабка Филимониха ходит по коз. Страх испарился. Вовка удивился, что не стыдится недавнего малодушия, как не гордится и отвагой, снизошедшей на него сейчас. Пастух не понимал, почему так. А все объяснялось естественным образом жизни, который он вел в степи. Для природы страх и бесстрашие – это два обычных состояния, как сон и бодрствование: первого же не стыдимся, как и не кичимся вторым. Кроме того, в степи человек почти всегда один на один со своими падениями и взлетами – словом, девочки не засмеют, мальчики вожаком не сделают. Вовка скинул с плеч набитый едой и одеждой вещмешок, накрутил его на правую руку, превратив в щит, и бросил:

Пробуй пройти, брат.

И понеслась… В деревнях если уж дерутся, то дерутся насмерть. Никаких спортивных правил, рыцарских кодексов и прочей мишуры. Тут много от гуманизма. Если бы, например, во время войн не брали пленных, добивали раненых, не раздавали награды, а приравнивали убийцу врагов к серийному маньяку, то, может, военных конфликтов и поубавилось бы. Но это все из области фантастики, конечно.

В общем, сельская драка – это не бокс, где в пах не бьют, и не борьба, где для положенного на лопатки все заканчивается. Принцип простой: если уж причиняешь боль, то причиняй так, чтобы противник запомнил ее надолго и лишний раз не ввязывался в потасовку. Ну и сам, соответственно, будь готов к тому, что тебя изнахратят до неузнаваемости, а то и прибьют в запале.

Мужик теснил парня к огню. Хоть и отступал Вовка, а не зазря. В поединке четко прослеживался закон сохранения энергии, по которому ничто не возникает из ниоткуда и не уходит в никуда. Проигрывая пространство, Вовка выигрывал время для Саньки. Шквал тупых и колющих ударов обрушил тракторист на противника. Как только Вовка понял, что пощады не будет, так сразу в нем проснулся пусть и примитивный, зато ловкий и смелый первобытнообщинный человек. Неандерталец зевал и потягивался, пока не пропустил удар по ляжке. Гортанными звуками боли и ярости огласился воздух. Все же надо сказать, что речь Вовки быстро эволюционировала. Правда, слишком уж споро, посему – спорно (уже вижу, как ханжи со ссылкой на СаянАл и СШ ГЭС нарекут эволюцию мутацией). Звуки и междометия сменил мат. Спустил бы и я алабаев на пастуха, если бы не бранился он в специально отведенном для этого месте. Для курения – курилки, для брани – поле. Чисто. Не прикопаешься.

К слову, наш мат берет начало не от бесстыдства. Он происходит от искренности народа, от его открытости, которых нельзя добиться без снятия трусов с души и тела. Русский мат сродни непорочному младенцу, который пачкает пеленки и словно лепечет нам: «Вот я гажу вам, но не в душу же». И вообще со всей ответственностью заявляю, что в этом месте рукопись вышла из разряда провинциальных и приобрела московский апломб. Спасибо брани, которая быстро раскалилась в устах Вовки до красно-площадной.

Было в нашем Протасове (чтоб фамилию не забыли) что-то от библейского Лота. Улучив момент, он посмотрел назад, чтобы прибросить, как там дела у Саньки, за что тут же был наказан руцей мужицкой. Получив монтировкой по плечу, Вовка не издал ни единого звука, даже не сдвинулся с места, как и полагается всякому порядочному соляному столпу. Он был поражен увиденным. Огонь за его спиной перешел всякие границы и отправился в гастрольный тур по степи.

Дурак твой дружбан, – бросил тракторист. – Он же не тушит – разжигает он!

Это пофигу! – сверкнул глазами Вовка.

А вот автору совсем не пофигу. Раз Санька не тушил, а разжигал, выходит – не за правое дело бился. А вот специально он занимался вредительством или нечаянно – меня как-то мало колышет. Миллионы гитлеровцев, пришедших к нам с мечом, тоже творили зло не потому, что были его фанатами. В общем, на пожаре произошла перестановка. Тракторист стал олицетворять светлые силы, пастухи – темные. Белое превратилось в черное, черное – в белое.

Тракторист вновь попросил Вовку уступить дорогу и получил решительный отказ. Все зашло слишком далеко, чтобы закончиться в один момент. Схватка продолжилась. Вовка просто перезагрузил мотивацию. Если раньше он сражался в большей степени с пожаром, то теперь – только за Саньку, у которого тракторист порывался отнять технику. При этом Вовку совсем не волновало, что они с другом волею судеб воюют на стороне огня. В свое время не без опоры на подобное боевое братство германские солдаты поработили пол-Европы. Верность фронтовому товариществу позволила миллионам фашистов-поневоле не упасть ниже плинтуса и остаться людьми хотя бы в рамках собственного народа.

Все – оттягивать развязку больше нельзя. Врать не буду – страхово. От этого могу даже описаться с ударением на «а». Короче, тракторист загнал Вовку в огонь. Парень загорелся. Тракторист кинулся его спасать, и сам воссиял гирляндой. Ровно в это же время вспыхнул в тракторе Санька. Он на ходу выпрыгнул из машины, покрутился волчком, как дервиш, и, швырнув тело на землю, закатался по черноземью в попытке сбить пламя. Ничего нового, на пожаре как на пожаре.

Что смотришь, читатель? Я тебя предупреждал – не привыкай к героям. То есть напрямую я, конечно, об этом не болтал, сохранял интригу. Но на протяжении нескольких страниц занимался планомерной дискредитацией пастухов, чтобы расставание с ними прошло безболезненно. И вообще, случаем, не ты ли, Кондаурова, плакалась мне, что настоящий мужик в Расее повывелся? На, получай двух нефальшивых мужичков семнадцати лет. И пусть они хреново таскали каштаны из огня, зато погибали как следует – молча. Это я тебе со всей ответственностью. Потрескивали себе, как дровишки, да и все.

Янка! А ну вытри слезы или уж реви в три ручья, чтобы капитально залить пылающие страницы с погорельцами в абзацах. Не стоят парни твоих слез, Ян. Все мы по старой злой традиции – сволочи. Посуди сама. Ты вот образцово-показательная мать, вон какая девчушка у тебя растет, даст Бог – крестным стану. Так вот думаешь, что пацаны вспомнили о мамках? Ага, размечталась. Перед смертью хлопцы думали исключительно о зазнобах. На их губах, как костровые картошки, запекались имена Аленочка и Светик. Спрашиваешь, откуда такие подробности? А мне сверху видно все, ты так и знай. Имею в загашниках видео с высоты птичьего полета. Жму «play»…

Стрекоза – базе! Подо мной сильный пал, – доложил пилот вертолета МЧС диспетчеру. – Прошу разрешения на сброс воды.

Ты охренел? – ответила база. – Тебе куда сказано лететь?

Внизу люди, кажется.

Кажется – крестись!

Да хоть закрестись, если люди.

Сброс запрещаю, – отрезала база. – Вась, кончай самодеятельность. По курсу же, в какой квадрат заряжен. Или напомнить про заимку самого? Горит, Вась. Как Жанна дАрк – не меньше.

Прошу разрешения на сброс, – гнул Вася.

Не отбрехаемся ведь – уволят.

Как пить дать, – согласился пилот.

А какого рожна вызывал?! – психанула база. – Вот и сливался бы под свою ответственность!

Действовал согласно инструкции, – ответил вертолетчик. – Все – захожу на квадрат.

Стопэ, – сказала база. – Сравнимся! Сколько на тебе кредитов?

Два… Квартира, гарнитур кухонный.

А у меня один, – прошипело в наушниках в ответ. – За шубу, будь Анька неладна! С этой зарплаты добиваю. Валяй под мою ответственность!

А детей у тебя сколько? – спросил пилот. – То-то! А у меня один Степка, и тот дураком растет. А у тебя девки в художку ходят. Привет им от дяди Васи.

Не по-офицерски это – детей ввязывать, – укорила база.

Так некогда в благородство играть, – ответил вертолетчик. – Тут крестьяне, как от чиркача, вспыхнули.

Слава Богу, – выдохнула база с облегченьем.

Не понял.

Да конец сомненьям, – объяснила база. – Стрекоза, сброс разрешаю! Засними селян. На ковре пригодится.

Есть!

И пролился локальный ливень…

16

Шли пастухи. Строго на ветер шли. Если стихия стихала до дуновения, то Санька вмиг отыскивал ее. Для этого достаточно было облизать указательный палец и ткнуть им в небо. Вроде нехитрая манипуляция, а указательный палец тотчас превращался в указующий перст.

Вот так же, как и наши герои, в поисках блудных овец странствовали пастухи и чабаны всех времен и народов. Если бы у Саньки с Вовкой были силы и желание для беседы, то они, быть может, и поговорили бы, к примеру, о том, что их профессия – самая первая в мире. И в плане древности, и в смысле важности – первая. Но парней измотали дневные труды и приключения. Им было совсем не до Авеля, который, например, основал пастушье ремесло задолго до того, как древнейшая, по общему признанию, проституция шагнула из мира животных в мир человека. Что касается важности профессии пастуха, то так-то далеко не пиар-менеджеры фигурируют в одной мудрой, пестрящей от притч книге. И ныне, и присно, и во веки веков не сталевары, букмекеры или президенты, но библейские пастыри и легенды о них – навигаторы для миллионов и миллионов заблудших овец всех рас и сословий.

Я неслучайно сделал небольшое отступление. Одно из самых сильных удовольствий в моей жизни – это рассказать или напомнить, что я чабан, и наблюдать за реакцией человека. По глазам собеседника, по его сочувствующей, снисходительной или презрительной улыбке видно, что такой профессии и вовсе даже не бывает, несмотря на то, что в его рационе таки-присутствует мясо. Если человек обо мне ничего не знает, то я для него не чабан, а неудачник. Если же осведомлен, что у меня, к примеру, есть высшее экономическое, то я – или лузер, или бездарь, или дурак, или сумасшедший, или шут, или даже герой, похоронивший себя в деревне ради призрачных идеалов. Между тем я просто чабан. Просто есть такая профессия – овец пасти. Тяжелая и тонкая профессия. Достаточно сказать, что в своей отаре мы с товарищами быстро вычислим чужую овцу, даже если она одной породы с нашими. И это не потому, что мы остроглазые. Просто каждая овечка в тысячной отаре прошла через наши с товарищами пупы пять раз минимум: окот, стрижка, купка, клеймение, санобработка.

Через весь Бейский район, в котором можно было, не стеснив местное население, разместить полтора Люксембурга и четыре Ватикана, пролегал маршрут пастухов. Когда у районного головы что-то не получалось, он так и говорил: «А попробуй-ка дать ума пятку с лишним государств с моим сельповским бюджетом».

По тернистому пути через холмы, лога, озера и болота шагали, бежали, плыли ребята. Попадались им и деревеньки. В большинстве из них и живым не пахло. Мерзость и запустение, скажут одни. Идите уже к черту со своим нытьем, ответят им другие, и будут правы, так как самое страшное для села уже произошло. Хуже точно не будет. Деревня упала на самое дно и не разбилась, а стоит себе живехонька, нищетой отсвечивает. Это вселяет уверенность. Теперь может быть только лучше или на крайняк – так же. При любом раскладе.

Во многих аалах, в которых мне доводилось бывать, деревенские покупают в магазинах мясо, молоко, сметану, картошку, лук, огурцы. Ядерная бомба в центре села произвела бы меньший разор, чем эти покупки. До такой степени деревня не опускалась даже во время ВОВ. Огород-то уж могли бы засадить…

Нечем вспахать, нет техники – лопатой взрой, крестьянин! И оформляй участки. Не сделаешь это – пеняй на себя сам. Придут городские, присвоят луга и пашни, и правильно сделают. А на совхозы не рассчитывай – не спасут они ни тебя, ни деревню. В них соляра рекой льется, ничему учета нет. Пьянство, грабеж и разгильдяйство в твоих совхозах. Могу порадовать только одним – эти безумные, дряхлые старцы умрут своей смертью. Ни у кого не поднимется рука добить историю, ведь и в ней радовались и страдали, любили и ненавидели, жили и умирали.

Крестьянин (надеюсь, тебе покажут это место в рукописи)! Давно не видел барина – узришь! И барина не изнеженного столетьями барства. Если тебе не больше восьмидесяти, то еще на своем веку захватишь помещика в первом поколении – поджарого, энергичного, сильного, смелого, цепкого, хищного. Будет он схож с древнерусскими князьями, кои не протирали штаны на тронах, а шли «на вы» и ничем, кроме титула, не отличались от дружинников. Как бледнолицые на землях краснокожих – напоят горожане своих коней из твоих колодцев-журавлей и выкупят, а то и попросту выбьют почву из-под ног твоих, и останется тебе только воздух. Придется тебе учиться летать, потому что ходить по частным владениям тебе никто не позволит. Не переживай – все у тебя с левитацией срастется. В твою перелетную, без Родины и флага, будущность очень верю, опыт не пропьешь, ведь последние десятилетья ты только и делаешь, что витаешь в облаках. И попробуй только спуститься с небес на землю – напорешься на оброк. Да-да, ты и это подзабытое слово вспомнишь. А лет эдак через двадцать про то, как ты профукал землю, снимут первые остерны, и симпатии зрителей будут не на твоей стороне. Чай, не индеец. А твоих Сидящих Быков (появятся и такие) рассадят по тюрьмам, потому что закон (но даже черт с ним, он у нас что дышло), а главное правда, будут на стороне пришлых. Едем тут как-то по весне со знакомым киргизом мимо пашни, и я говорю: «Глянь, вспахано как. Комок на комке». А он мне: «Мине бы эта земля – я бы каждая комок ротом пережувал». Ты слышишь – ротом, а я все заигрываю с тобой, лопату предлагаю. Знай, что в каждой строчке о тебе – мат на мате и матом погоняет. Не у тебя нахватался – много чести. В степь я приехал уже с ним – понял? А выкосил нецензурщину только потому, что среди девяти моих читателей ребенок есть. Хоть и много лет ему, а все одно – как дитя малое. До сих пор в тебя, дурака, верит и меня заставляет.

Крестьянин! Авангарды горожан уже орудуют у тебя под носом, а ты и не чешешься. Кстати, я у них певчим подвизаюсь. Давно хотел сказать, что не твой я трубадур. Ищи себе других Кобзонов. А я менестрель нарождающейся фермерской касты. Ты картошку в магазине покупаешь и в засуху, и в урожайный год. Кто ты после этого? Не доводи до греха – сам придумай себе названье. Еще скажи спасибо, что не написал, на какие шиши покупается картошка. А, тихушник?.. Восемьдесят страниц крепился и не вынес – плеснул кипятком в зенки твои бесстыжие. И не жалею. Прости, но голос у меня низкий и грубый, лира варварская – для сечи. А ведь иной раз так охота спеть про любовь. Я ж не старик тебе, право!

И ведь масса возможностей тебе нынче предоставляется, черносошная твоя душа. Столыпинская аграрная выглядит ребячьей игрой в земельки по сравнению с путинской. Канолевые трактора ценой в миллион рублей даром по программе даются. Выделяются субсидии на содержание поголовья, на закупку кормов и т. д. Не с луны все это беру – от нашего хозяйства отталкиваюсь. Не хватает мозгов на оформление бумаг и подбумаг – ищи толкового помощника, должен же быть хоть один такой в твоей семье, не все ж мозги пропили. И заводи железный сейф. Комод, шкаф или какое другое деревянное хранилище разлезется от бюрократии, проверено.

И напоследок, крестьянин. Говорю тебе напрямую – идет передел земель сельхозназначения. Ты сейчас типа малька. Тебя поедает щука вроде нашего КФХ. А нас пожирает акула вроде угольного разреза. Вот такая пищевая цепочка нулевых и десятых. И запомни: никто из хищников не подавится, пасти у всех – дай Бог. На знаменах щук и акул написано: «Земля – обрабатывающим ее!» Знаешь, крестьянин, сейчас все, как в 17-м. Друг на друга пошел. Не надо далеко ходить за примером. Я – «белый», мой одноклассник Серега Исаев – «красный». «Белый» я не потому, что пушистый. А потому, что сто процентов проиграю другу детства, когда сшибемся в суде за гектары. Серега – юрист разреза «Аршановский», профи экстра-класса. Мы с ним договорились, что в прениях сторон не будет никаких истцов и ответчиков. А будет так: «Мой друг Серега, у которого я сдирал по алгебре, ошибочно считает, что…» Или: «Мой друг Леха, который является крестным моего первенца, имеет неверное представление о…» ТВ-шников соберем, нам скрывать нечего. Может, зритель хоть немного задумается, когда увидит, какая сучья свадьба идет. По крайней мере, такой у нас с Исаем расчет. Условились также, что никаких поддавков, война так война. Это значит, что Серега, съевший в юриспруденции собаку, в конечном итоге разделает меня под орех. Но я все равно пободаюсь. Поверхность по закону принадлежит нашему КФХ, недра (тоже по закону) – разрезу. Никакой трагедии в том, что скоро схватимся с другом, не вижу. Нам с Серегой не привыкать. Это будет просто драка, как в 91-м за желтый фломастер или в 99-м за Наташку Старченко. Это нормально между пацанами. А в конце процесса мы с Исаем пожмем друг другу руки, как после случая с фломастером или той же Наташкой. Раздрая никто не дождется. Поколение 80-х все контролирует – пришло наше время…

Пастухи стояли на маковке высокого древнего кургана тагарской эпохи. Степь лежала у их ног. Ветер, который служил ребятам компасом, предательски стих. Полный штиль. Не радовало пастухов и небо в такое-то пекло. Уже три дня оно было иссиня-голубым, как Борис Моисеев. Ни одной суровой тучи. Ни хоть облачка. Впрочем, небо всегда было среднего рода.

До рези в глазах всматривались Том Сойер и Гек Финн хакасского разлива в безбрежную даль родных пространств. Ничто не препятствовало обзору, ни малейшего преткновения для глаз. Степная поверхность была плоской, как земля по представлению древних. Даже площе. Как шутка Петросяна. Отары нигде не было видно. Одежда пастухов превратилась в грязные лохмотья, зато души их, очищенные в горниле испытаний, можно было смело выставлять на парад.

Ветер, как от комариных крыльев, – посетовал Вовка. – Кончился волшебный клубочек. Все – приплыли!

Не гнуси, – сказал Санька.

Стока протопали, и все зря, все зря, – запричитал Вовка.

А я говорю – заткнись! – сказал Санька. – Ветер – стихия вольная. Хочет – дует, хочет – нет. Я на него и не рассчитывал так-то.

А на что – на что ты рассчитывал?! – воскликнул Вовка.

На удачу.

Ты че – совсем? – остолбенел Вовка. – На какую еще удачу?!

На простую, – ответил Санька. – Ты дурак. К тому же новичок. Таким, сам знаешь, везет.

Вовка впился в глаза товарища. Как обычно, ничего он в этих щелках не прочел. Лицо Саньки было непроницаемым, и невозможно было определить, шутит он или говорит всерьез.

Значит, я типа такой талисман? – недобро прищурился Вовка.

Ну, типа подкова, ага, – подтвердил Санька.

Ну и где отара тогда?! – взорвался Вовка. – Где она?! Где?!

А я знаю? – развел руками Санька. – Может, ты уже не дурак вовсе. Или не новичок.

Вот спасибо за комплимент, – отвесил юродивый поклон Вовка. – Что делать-то сейчас?

Ну, если б точно знал, что ты теперь не дурак – мозги бы тебе вышиб, чтоб ты снова дураком стал, – сказал Санька. – Но вдруг в новичке проблема, определи теперь… Хотя нет – не в новичке. Огонь и воду ты прошел – без базара. А медные трубы – ни фига. Их давно на цветмет сдали.

Весело, да? – спросил Вовка.

Так весело, что лучше б сгореть на пожаре, – помолчав, вздохнул Санька.

Это – да, – вздохнул и Вовка. – Вертушка чертова. Даже погибнуть спокойно не дают. Не степь – душевая.

Не душевая – баня, – подрихтовал деревенский. – Сначала парилка с райцентр, потом окатили с неба. Все-таки мы с тобой олигархи, как ни крути. Это ж каких деньжат стоит банька такая?.. Ну и денек. Роды приняли, лосей спасли, Короля победили, с губернатором закусились, в супербане попарились… Знаешь, после всего этого я готов разговаривать только с Богом…

Вовка вздрогнул… Он внимательно посмотрел на друга, примерил на него пришедшую в голову мысль и тихо предложил:

Помолимся, Саш?..

Еще чего! – забегали глаза у деревенского.

Помолимся, а? – мягко настаивал Вовка.

Попа во мне увидел?!

Саша.

Некрещеный я! – сопротивлялся Санька.

Крест сниму, чтоб на равных.

Как два придурка будем! – брыкался Санька.

Никто ж не увидит, – нажимал Вовка.

Что Бога напрягать – сами дебилы!

Ну хоть сообщим просто, в известность Его поставим.

А то Он без тебя не знает, что мы в дерьме!

А зачем, по-твоему, тогда молятся?! – задал вопрос Вовка, и сам же ответил: – В курс Бога вводят – вот зачем! Не Его даже – секретарей, ангелов разных. У них просьбами все небо завалено, скоро самолеты забуксуют. Сначала разбираются просьбы поважнее, про войну, про экономические кризисы. Потом те, что поменьше. Типа отары нашей. В конце рассматриваются пустяшные мольбы. Ну там мелюзга всякая ролики клянчит или чтоб за двойку не пороли. Давай встанем в очередь, зарегистрируемся. Спробуем, а?

А-а, черт с тобой! – сдался атеист. – Ниче другого все равно не остается… Молитвы знаешь?

Наизусть – нет, но мама в степь иконку дала, с собой таскаю. Там на обратной стороне молитва. Сейчас в вещмешке погуглю.

По че?

Поищу.

Парни встали на колени, возвели глаза к небу, вздели руки, перекрестились, как умели, и склонили головы…

Отче наш, иже еси на небесех, – приступил Вовка.

Чего-чего? – лоб Саньки, как у шарпея. – Какие еще «на небесех»? – повернувшись к другу, проворчал он. – По-нормальному читай. Что за слова вообще?

Старославянские, – объяснил Вовка.

Пожалей Бога-то, – с укором произнес Санька. – Нету у Него, поди, переводчиков по такой белиберде. Да и мы не бельмеса по-старославянски. Это примерно то же самое, что немец японцу по-собачьи блеет. Бог так и скажет: «Сами не знают, че хотят». «Отче наш» – еще куда ни шло, но «иже еси на небесех» – это ж капец какой-то. Какой, блин, небесех? Что за запчасть такая? Я, например, колотушку представляю. Бам-бам по тыковке… Не, давай лучше своими словами. Что, мол, так и так – потеряли отару, хотим найти, что вспомнили о Тебе, когда к заднице припекло, что завязываем с косяками.

Думаю, можно и своими словами, – сказал Вовка. – Только я слышал, сначала надо покаяться в грехах, чтоб молитва дошла. Как бы исповедаться. Вслух.

А про себя можно? – спросил Санька.

Не – только вслух, – ответил Вовка. – Такие правила. Обычно батюшке исповедуются. Но раз его нет, надо друг другу, наверно.

А я бы твоему батюшке ничего и не сказал, – пробубнил Санька. – Видал как-то одного попа на джипяре. Комбайны в совхозе освящал, чтоб молотили без поломок. А они все равно ломались. Но попа не виню, техника есть техника, имеет свойство ломаться. Помню, ходит такой важный весь, водой брызгается, как будто Иван Купала ему. В перстнях весь такой. Холеный. Пузом в баскет резаться можно. Полтора косаря с совхоза срубил, прикинь? У нас, блин, полмесяца за эти деньги вкалывают, а он за полчаса. За полчаса слов и воды! Это, конечно, его дело, я не лезу. Умеет крутиться, мутить на свечках – пожалуйста, я не против. Ему тоже жить хочется. Но душу я ему ни в жизнь не открою… Он меня, Вова, ментам сдаст за бабки. Или шантажировать станет. Есть у меня такие эпизоды, за которые до десяти лет корячится.

Опять понтуешься?

Ну ладно – до трешки, но больше ни дня не скину, – сказал Санька. – Раз полагается в таких случаях в грехах сознаваться, то я лучше тебе. Доверяю, значит. Ты хоть и лупень, а не сдашь. Ну, еслиф только по глупости… Кстати, все хотел узнать: в аду УДО есть? Ну, к примеру, упекли за грабеж, а потом освободили пораньше за хорошее поведенье. Или там только пожизненные сроки?

Там только посмертные, – улыбнулся Вовка.

Выходит, я больше тебя в Бога-то верю, – задумчиво произнес Санька. – Ты вот Его злым выставил. А Он, если есть Он, по любасу добрый, может и скостить срок, так считаю. Но я Его добротой пользоваться не буду. Когда сдохну, подойду к Нему и скажу: «Если мне рай выпадает, то спасибо – не надо. За то-то и то-то хочу помучиться лет двести двадцать. Просьбы две: водички хоть раз в год попить и с мамкой свиданку раз в пятилетку. А коль строго тут у вас – ничего, перебьюсь».

Искренне, истово каялись пастухи. В каких грехах – понятия не имею. А и знал бы – да не сказал, тайна исповеди все-таки. Словом, здесь в легенде белое пятно, пусть каждый закрасит его в меру своей испорченности. Теперь можно только догадываться, чем пастухи делились друг с другом и Богом. Ну, например, нам известно, что парни принадлежали к разным социальным прослойкам, а это уже зацепка. Один был беден, другой – обеспечен. Один получил сельское образование, другой – лицейское. Один был безотцовщиной, другой рос в полной, счастливой семье. Отсюда смею предположить, что Санька каялся только в том, что сделал, а Вовка еще и в том, что мог бы сделать при его-то стартовом капитале, но не сделал – в этом тоже каяться надо, и еще как.

И до того разошлись ребята в своих излияниях, до того раскорябали себе души, что целебные слезы закапали из их глаз, словно из капельниц, и, упав на землю, основали солончак-пробник, которого бы на разок хватило полугодовалому бычку. Также имеются сведения, что уже в середине исповеди пастухи не только не хотели найти отару, но желали за свои грехи потерять еще и стадо КРС, и даже табун лошадей за исключением Лынзи и Орлика – эти два коня оставлялись на развод породы. Видно, забыли хлопцы, что при таких потерях оставят без работы не только себя, но и ветеринара, вторую смену пастухов, конюха, трех сакманщиц и так далее по штатному расписанию КФХ вплоть до поварихи Людки.

Поведав друг другу все, что только можно и нельзя, парни затеяли спор, кто из них грешнее. Это общеизвестный факт в легенде, так что можно смело приоткрыть завесу тайны исповеди. Абсолютным победителем в теологическом диспуте стал более изворотливый Санька. У Вовки хватило ума лишь на то, чтобы раздуть собственные проступки. Санька же пошел дальше. Он вспомнил все нераскрытые деревенские кражи и взял их на себя. Не успокоившись на этом, вернулся к кражам раскрытым, сказав, что совершил их он, а засадили невиновных. Мало. Придумал разбойное нападение на деревенскую почтальоншу, которая просто не стала заявлять, так как приходится родней по материнской линии. Но и этого Саньке показалось недостаточно, и он наваял контрольное преступление, которое, по его мнению, должно было расставить все точки над «i».

В этом месте Вовку разобрали конкретные сомнения по поводу правдивости оппонента. Они терзали его и раньше, но сейчас он наотрез отказывался верить в то, что Санька, выставивший себя виновником аварии, мог сбежать с места ДТП, оставив на обочине трех раненых, среди которых умудрилась затесаться трехлетняя девочка-инвалид.

У тебя же даже тачки нет, – сказал Вовка.

У друга из ограды свистнул, – прикрылся Санька свежим грехом.

Ты ж иномару сроду не водил.

А че там водить – две педальки.

Че ж тогда аварию сделал, раз две педальки? – спросил Вовка.

Подшофе был, – вылупился на свет еще один грех.

Словом, Санька вышел из дебатов более грешным, а Вовка лишь более-менее. Если бы в небесной канцелярии не умели разбираться в странных порывах человеческих душ, не смыслили в самых изощренных сердечных движениях, то наши герои наверняка были бы причислены к гитлерюгенду и прокляты во веки веков. Не смею утверждать, но осмелюсь предположить, что ангельские чины все же имеют наивысшее духовное образование, посему быстро скумекали, что к чему и махнули рукой: «Ох уж эти русские, опять за старое».

Между тем пастыри Евразии добрались до эверестова пика самобичевания и, не удовлетворившись, переключились на самоотречение. Санька про себя помолился, что пусть ему оторвет ноги, и он будет всю жизнь ростом с пенек – лишь бы нашлась отара. Вовка же не попросил, но прямо потребовал себе страшной или, на крайний случай, позорной смерти, но только чтоб поиски овец увенчались успехом. Можно подумать, Богу нужны были их ноги и труп…

И налетел ветер, и сверкнула молния, и ударил гром, и разверзлось небо…

17

Цистерны воды обрушились на пастухов. Пелена дождя была темной и густой, как гречишный мед. Миллионы серых трассеров пробовали на прочность растрескавшуюся и загрубевшую от засухи кожу земли. Какое-то время почва сопротивлялась, и дождевые пули плющились об нее, оставляя чернильные кляксы. Но вода и камень точит. Все новые и новые пули впивались в слоновью кожу степи, рыхля шершавый эпителий, и миллиметр за миллиметром, сантиметр за сантиметром влага стала просачиваться вглубь земли – навстречу мантии и ядру. Огонь вод был столь сильным и плотным, что из нор выливались суслики. Колонии муравьев переживали личную трагедию – великий муравьиный потоп. Травы взахлеб пили воду, давились и радовались ей.

Ребята не поднимали головы. Сцепив руки в замок, они с закрытыми глазами продолжали творить молитву. Их секло ливнем, но они ничего не чувствовали – настолько ушли в себя. Теперь им все казалось возможным. Их рядовые души, только-только начавшие духовную карьеру в миру, рвались к патриаршему сану. Сразу – к патриаршему. Никаких промежуточных звеньев в виде дьячков и архиепископов. Об этом можно было судить по тому, что, отрекшись от себя, они не сочли нужным просить за родных и близких (это показалось им маловажным), а сразу перескочили на молитву за весь мир. Свет их душ с габаритов сразу переключился на ослепляющий дальний, и некому было мигнуть тварям Божьим, что, мол, вспомните о ближнем. И если Вовка хоть как-то разделил человечество на голодных африканских детей, инвалидов войны в Боснии и Герцеговине, жертв глобализации, то у Саньки не было и грамма конкретики. Деревенский по сотому кругу гонял одно да потому: пусть там, за лесами и морями, все люди, животные, птицы, рыбы, растения и кенгуру (последние почему-то были выделены в отдельное царство) живут долго и счастливо.

Ливень шел ровно столько, сколько требовалось озерным обитателям, чтобы они почувствовали себя хозяевами степи. Был явно четверг, рыбный день. В сухой закон беспрерывно вносились поправки за поправками. В водоемах расширялось и углублялось жизненное пространство. Глухонемой мир переселялся из коммуналок в сталинки и предавался веселью. Карпы и сазаны, тряся рыбьим жиром, подмачивали себе репутацию, вертясь вокруг затопленных рыбацких рогатин, как стриптизерши вокруг шестов. Караси сорили икрой. Стайки окуней, ельцов и сорог играли в волейбол, перебрасываясь подкормкой из теста под браконьерскими сетями. Ливень сковал в единую цепь сорок звеньев-озер, расположенных в древнем русле Енисея, и железный занавес пал. Рыбы оформляли загранпаспорта и отправлялись в соседние водоемы на других хордовых посмотреть и себя показать. Убедившись, что два затравленных щукой малька (уроженцы озера Адайколь) нашли политическое убежище в Окельколе, небесная прачка закончила выжимать облака и развесила их на следах от самолетов.

Воссияло солнце… Поблекшие в засуху травы вновь окрасились в яркие и насыщенные малахитовые, салатовые, изумрудные и бутылочные цвета. Прополосканный воздух посвежел. Присмиревшие во время ливня насекомые заползали, запрыгали, залетали туда-сюда. Исполинский семицветный транспортир раскинулся над степью как яркое напоминание, что второго всемирного потопа не будет.

И сейчас, и всегда, и всегда-превсегда, – вслух завершил Вовка молитву, как легло ему на сердце.

По любой! – закончил и Санька, приоткрыл один глаз и… оторопел.

Далеко-далеко впереди, прямо под радугой, паслась отара. Санька раззявил рот. Сердце затарабанило в грудную клетку, как затопленный сосед в квартиру этажом выше. У пастуха сперло дыханье. Он протер глаза, ткнул напарника в бок и прицелился пальцем в бело-серое пятнышко под висевшим в синеве коромыслом. Вовка навел резкость и впился в указанную точку; ему показалось, что он тоже различает впереди что-то, очень похожее на отару. Видение длилось одно мгновенье и исчезло. Пастухи переглянулись.

Недомолились, – сказал Санька.

Или пере, – предположил Вовка.

Надеясь догнать блудных носителей руна, хакасские аргонавты со всех ног припустили к радуге. Она разрушалась на глазах. Краски на арке облупливались и бледнели, от нее откалывались куски, и вскоре от броского ориентира не осталось и следа. Несмотря на это, ребята продолжали погоню на немыслимой для человека скорости. Для человека – да, но не для пастухов, которых за людей никто не считает. Это был беспрецедентный галоп по азиям. На средних и дальних дистанциях устанавливались олимпийские и мировые рекорды, у которых не было свидетелей, кроме Иеговы. Но усталость все же взяла свое. На восьмой версте пастухи повалились наземь. Через пять минут выяснилось, что не замертво. По-стариковски кряхтя, парни поднялись и пошли пешком. Ну как пошли – поковыляли по ковылю. А спустя какое-то время и ковылять уже не могли – отказали ноги. Оставалось одно – ползти. И надо отдать должное доблестной дурости пастухов: желая сократить расстояние до отары хотя бы на несколько метров, они поползли на коленках, как семимесячные. Затем ребята впали в еще более глубокое детство, когда вроде и тело-то канолевое, и без пробега будто, а все равно лежишь, как парализованный, еще и рот пустышкой заткнут. Словом, делать нечего – парни стали продвигаться вперед мысленно. А потом и мысли выдохлись и потухли – пастухи забылись сном…

Проснулся Вовка глубокой ночью. Он лежал на спине, поэтому первое, что увидел, было небо. Его сердце, замешанное на романтических дрожжах, переполнил восторг. Над пастухом мерцали биллионы звезд, сновали по своим космическим делам спутники, сгорали от любви к Вселенной кометы. Такого красивого ночного неба, как над хакасской степью, Вовка не видел нигде. Не зная, что делать с нахлынувшими на него переживаниями, внук славян протянул руку к древнерусскому ковшу Большой Медведицы и долго вот так голосовал неизвестно кого из лежачего положения.

Не хочется лишний раз топить рыло в чабанскую сагу, однако как умолчать о том, что Вовкин экстаз не может служить для нас маяком в небесном вопросе. Юноша откровенно слабо разбирался в ночных небосклонах, так как к семнадцати годам мало где побывал. Вот поколесил бы с Колумбово, Конюхово да Кусто по белу свету, понаблюдал бы с разных морей и континентов за звездными высями, тогда понял бы, что такого совершенного Млечного Пути, как над хакасской степью, действительно нет нигде. Ни там, ни вон там, ни даже там. Пишу это не на правах путешественника, рекламы или любви к малой Родине, а нахально. Сейчас даже заставил себя возненавидеть степь и взглянуть наверх (время 23:25, безоблачно) глазами предвзятого вражины. Пустое. Краше нашего звездного неба нет и даже, быть может, и быть не может.

Санька проснулся за час до Вовки. Подложив руки за голову, он смотрел на звезды и группировал их в новые созвездия по своему усмотрению, нимало не соотносясь с астрономией. Не забывал и присваивать своим треугольникам, галошам, иж-юпитеру, фляге, моторашке и бескозырке-как-у-Димона соответствующие имена. Если выходили повторы, как в случае с треугольниками и калошами, то к именам добавлялись цифры – Санька не оставлял шансов космическому хаосу. За овец пастух был относительно спокоен. Он знал, что поздним вечером они сбились в круг и улеглись спать, следовательно, до утра не смогут уйти в отрыв. Хоть какой-то плюс.

Сань, спишь? – прозвучал в ночной тиши вопрос, прервавший межгалактическую войну между созвездиями Бескозырки и Моторашки на самом интересном месте.

Нет, – был ответ.

О чем думаешь?

О фигне всякой.

Поделись, – попросил Вовка.

Ты все равно не поймешь, – посмотрев на обреченную Моторашку, сказал деревенский.

Сань, а ты вот кем хочешь стать?

Опять ты со своими глупостями.

Нет – ну кем, а?

Смотрящим по космосу, – брякнул Санька, подогнав на подмогу Моторашке звездолеты с Галоши-4.

Все шуточки тебе… А я вот примером хочу стать…

Семью семь?

Да иди ты!

Не, ну я серьезно, – сказал Санька. – Примеры, они ведь разные бывают. Могут плюсоваться, делиться там. Скажи хоть, чему ты, гамно, равно?

Я с тобой как с другом, как с братом, а ты… – обиделся Вовка.

Ну все, все – прости… Каким примером-то?

Положительным… Знаешь, как-то зимой в автобусе ехал. Зашла бабушка на другом конце. Все места заняты. Она встала рядом с пацаном, лет двенадцать ему.

Салапет, – прокомментировал Санька.

Ага, – согласился Вовка и продолжил: – Так вот я на него смотрю и вижу, что не урод он, абсолютно нормальный пацан. Лицо у него хорошее и доброе. Но он не встает, чтоб место пенсионерке уступить. И я не могу понять, почему он не встает. Смотрю на него – ну нормальный же пацан, а сидит, гад, и невинно так на бабулю смотрит. И тут меня как по башке шарахнуло: да он же просто не знает, что в таких случаях вставать надо. В какой он школе учился?! Кто его родители, Сань?! Короче, я встал и кричу со своего конца: «Бабушка, вы садитесь на мое место!» А потом обращаюсь не к пацану, чтоб ему не стремно было, а ко всему автобусу. «В таких случаях, – говорю, – вставать надо. Ветеран войны или труда перед нами. Да и даже если не ветеран, а просто старик, или инвалид, или беременная женщина, или даже без живота она – всегда вставать надо!» Выгляжу глупо, от стыда сквозь землю готов провалиться, а все перечисляю и перечисляю, когда надо вставать. И краем глаза за пацаном секу. А на нем лица нет, белый, как мел. Мне так жаль его стало. Я испугался за него, поэтому даже кое-что не перечислил.

Плохой ты пока пример, – заметил Санька. – Теперь пацан у тебя всю жизнь простоит. Ну, для перестраховки. А то сядешь и думай, надо или нет зад отрывать, когда коза в автобус заходит. Про козу же наверняка базар не велся.

Вовка приподнялся на локте, чтобы высказать другу заветную мысль, но слова застряли у него в горле. Земля вокруг не отличалась от неба: зажигались и гасли звезды, медленно перемещались спутники. Пастуха забила дрожь. Он не мог дышать. Словом, вполне адекватные ощущения для того, кто очутился в холодном и безвоздушном космосе.

Саша, мы умерли, – взяв себя в руки, сказал Вовка. – На небо попали, звезды под ногами…

Санька сел, огляделся и приложил палец к губам.

Звезды тебе, – прошептал он. – Мы в центре отары – ее глаза светятся. Ветер, наверно, сменился, и пришла родная…

Больше пастухи не проронили ни слова. Вовка всю ночь считал звезды, Санька – овец. Чтобы не уснуть…

Алексей ЛЕСНЯНСКИЙ

1 Нет (хак.)


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *