Среда, Октябрь 16, 2019

  /  Погода в Абакане

Главная > Газета > Светлана Корнюхина. «Солнцеворот»

Светлана Корнюхина. «Солнцеворот»

Продолжение. Начало в № 9

Безмятежный сон подростка прервали первые капли дождя из набежавшей к обеду шальной тучки. Открыв глаза, он первым делом схватился за суму и прижал к груди, потом тяжело поднялся и побрел в конюшню, где Еремеич и Алешка чистили кормушки.

Благодарствуйте, люди добрые, за приют и помощь, – смиренно поклонился и слегка стушевался: – Извиняйте, что беспокойство причинил. Я долго не задержусь, сегодня же дальше пойду.

Еремеич удивленно поднял брови и кивнул:

Вот. Учись, Алешка. Ишь, как благородно глаголет заморыш!

Потом, вздохнув, положил скребок в ведро и развел руками:

И куда же вы, ваше благородие, изволите податься в таком виде? Неужто замарашкой на бал-машкерад? Так вроде не девица, не Золушка. Хотя весь в золе. Ах, да. Поскребыш. Тоже ничего. Сойдет.

Парень смутился окончательно и от растерянности потупил взгляд. А Еремеич не унимался, подливал яду:

А благодари не нас, а Гнедого. Уж не обессудь, поклонись спасителю.

Улыбка исчезла с лица Алешки, когда он увидел, что Поскребыш все принял всерьез, повернулся к деннику Гнедого, поклонился коню низко в пояс и затянул монотонно:

Легенда гласит, что Господь, сотворив лошадь, сказал ей: «С тобой не сравнится ни одно животное. Ты будешь топтать моих врагов и возить моих друзей. С твоей спины будут произносить мне молитвы. Ты будешь счастлива на всей земле, и тебя будут ценить дороже всех существ, потому что тебе будет принадлежать любовь властелина земли».

Точно блаженный… – оторопел Еремеич. Но истину говорит.

И, махнув Алешке, сказал, как отрезал:

Никуда он не пойдет. Веди его в мою хату: отмоем, оденем, подлечим…

Через неделю Поскребыша было не узнать. Правда, длинные, светло-русые, волнистые кудри тот не дал стричь. Оказалось, и звали его тоже подобающе – Ерофей Пахомов. Старик от удовольствия аж зацокал языком: «Я Пахом, а ты Пахомов. Какая-никакая родня». Обидное и неприличное прозвище «Поскребыш» Еремеич тут же велел похоронить и называть пришельца просто Ерошкой.

Как-то после вечернего чая раскрыл Ерошка свою таинственную суму, достал альбом с рисунками и ласково погладил чистый лист. Нашарил на дне огрызок карандаша, чуть задумался и принялся уверенно шоркать по листу, оживляя белое поле обычным грифелем в необычные картинки. Рисовал и рассказывал. Рассказывал и рисовал…

Почему Поскребыш? Да был последним ребенком в многодетной семье. Прозывали так незлобиво, даже с радостью. Уж очень несладко жилось. Лишний рот, да не дворянский род… Мать верующей была: сколько бог давал, столько рожала. А на мне божий промысел и закончился. Но недолго радовались в семье. Как-то по зиме пошел отец в тайгу белку да соболя добыть. И не заметил, как на него вышел медведь-шатун. Выстрелить, видать, не успел, а сила уже была не та. Задрал хозяин тайги нашего… По весне, как принесли останки, мать в горячке слегла, да так и не поднялась больше. Девять сирот осталось. Правда, старшие уже жили отдельно. Двоих средненьких забрала тетка в соседний поселок, где была десятилетка. Остальных сход решил отдать в детский дом. Как услышал я про это, не стал дожидаться, сразу сбежал. Думал, доберусь до Москвы, подамся в монастырь, где иконописью занимаются, обучусь и буду служить Богу и Божьему искусству. Чувствовал, стезя у меня такая и мечта заветная…

Потом понял, что искать будут в первую очередь на дорогах и на вокзалах. Вот и подался сначала в тайгу. Отсидеться пока. Вроде и тропы знаю, и заимки поблизости. С отцом не раз в тайге ночевал. А тут заплутал малость. Еда кончилась. Только ягоды да шишки. Еще дожди зарядили, и ночи похолодали. А у меня ни теплой одежи, ни сменной обувки. Вот и подпростыл. Пропаду, думаю, ни за что ни про что. Сотворил молитву и побрел по солнцу обратно к людям. Наконец расступился последний лесок, и я увидел дальние крыши прилепившихся к отрогам домов. Блеснуло солнечными осколками распластавшееся у подножия села сонное озеро. Благодать-то какая! Сесть бы на камушек да рисовать, рисовать… Какое там! Только узрел озеро, жажда так и перехлестнула сушью в горле. А еще гляжу, совсем рядом, на пустом берегу чуть дымится, нехотя умирая, брошенный костерок. Пахнуло-повеяло забытым теплом и запахом жареного хлеба. Мне стало дурно. Я продрог и оголодал настолько, что не мог больше терпеть, еле добрел до костерка, повалился на теплые угли и забылся. Очнулся от ощущения, что кто-то лижет мне лицо. Открыл глаза – морда коня. И слеза. Вот такая…

Поскребыш показал рисунок. На Еремеича и Алешку смотрел грустный лошадиный глаз, нарисованный во весь лист. А из него катилась огромная горючая слеза. Оба опешили столько тоски и печали было в лошадином взгляде…

Впечатляет? довольно, но без заносчивости хмыкнул Поскребыш. – Я не рисую просто пейзажи, просто людей или животных. Я рисую чувства, эмоции, состояние. Вот смотрите… – парень достал из сумы картонную папку с рисунками и начал раскладывать их прямо на полу. Потому и названия даю особые. Не «Зима», а «Белый сон». Не «Весна», а «Пробуждение». Не «Горный исток», а «Песня свободы» или «Смеющийся ручей».

Он положил рядом последний эскиз и твердо, но благодарно произнес:

Так что и этот рисунок я назову не «Лошадиный глаз», а «Сострадание». Гнедой жизнь мне спас из сострадания…

Здорово! А этот назовёшь «Семья»? – сыграло разбуженное воображение Алёшки. Он взял в руки рисунок, где Ерошка изобразил большое поле, двух замерших на миг коней, бережно сложивших головы друг другу на холки, и маленького жеребёнка у них в ногах.

Неплохо, – кивнул Ерофей, но простовато. Я бы назвал…

«Любовь»… тихо выдохнул Еремеич, опередив юнца. – Вижу, Ерошка, Бог дал тебе большой дар. И художником, верю, ты станешь. Стержень в тебе есть, характер крепкий. У нас как говорят? «Подкова держится на гвозде, лошадь держится на подкове, на лошади держится всадник, на всаднике держится крепость, на крепости держится государство». Вот такая, брат, державная вертикаль жизни. И ты держись…

Больше Алексей Ерошку не видел. И память о нем постепенно стерлась, как стирается со временем слабый карандашный набросок. Самого его перестроечная жизнь тоже выдернула из родного гнезда. Закрутила, завертела, хорошо «прополоскала» и все же выплеснула упрямца на берег того бизнеса, в какой он так хотел попасть. Потому что никогда не забывал Еремеича и после его смерти поклялся, что построит в бывшем колхозе конноспортивный комплекс в его честь.

С пригорка, на котором обрывался бор и начинался пологий песчаный склон, Алексею открылась сочная панорама небольшого села, с мозаикой разноцветных крыш и радужно цветущих палисадников, скрытых местами легкими шлепками и лохмотьями утреннего тумана, упорно цепляющегося за кусты и заборы.

«Благодать-то какая! Сесть бы на камушек да рисовать, рисовать…» припомнил он Ерошкины слова, поймав себя на мысли, что смотрит на сельскую пастораль глазами Ерофея, подыскивая картинке подходящее название. Выдохнул пару-тройку «подписей», похвалил себя за игру воображения и снова тронул коня. И сразу все, что раздражало его с момента утреннего пробуждения, осталось за спиной, за плотной стеной соснового бора. И мысли обрели ясность, а душа легкость. Спасибо солнцевороту…

Срочно свяжитесь с третьей горбольницей. Выясните состояние Матвея Калашникова. Сразу доложить.

Горбунов, всегда спокойный и приветливый, пулей пролетел мимо секретарши в свой кабинет. Через минуту его строгий голос уже звучал по спикеру:

Татьяна Сергеевна, список участников конкурса готов?

Да. Вчера приняли последнюю заявку. Серая папка слева у вас на столе, уточнила исполнительная секретарша и добавила: Художественный совет через пятнадцать минут.

Я помню, – буркнул в ответ Горбунов и отключил связь.

И я помню, что вчера еще была Танюшей… – тихо вздохнула и поджала перламутровые губки обладательница секретарского места и веских женских достоинств. – Алло! Больница?..

Горбунов механически прочел список конкурсантов. Но нужной фамилии не нашел. Бегло просмотрел присланные на конкурс эскизы: «Не то. Все не то». Захлопнул папку, встал и замаячил по кабинету, нервно теребя в руке простой карандаш, заточенный с двух сторон. Вот с чего он вдруг решил, что Ерофей Пахомов будет непременно участвовать в конкурсе? Да, участникам ставилась конкретная задача по оформлению музея коневодства. Да, называлось имя Еремеича, в память которого строился комплекс. Но не факт, что Ерофей видел или слышал рекламу. Уж жив ли вообще?

В дверь постучали. Вошла секретарша с чашкой и официально доложила:

Матвей пришел в себя. Его жизни ничего не угрожает. А вот моей…

И что же угрожает вашей бесценной жизни, несравненная Татьяна Сергеевна? – наконец-то улыбнулся шеф, принимая кофе. Кто посмел?

Да там, в приемной, какой-то ненормальный пытался прорваться в ваш кабинет. Пришлось вызвать охрану. Мы ведь уже не принимаем заявки на конкурс? Правильно? А они все идут и идут…

Алексей побледнел и поставил чашку на стол:

Фамилия!

Кого? Охранника?

Посетителя. Правильная вы наша…

Я и не спрашивала. Ни к чему мне…

Горбунов, еле сдерживая себя, процедил сквозь зубы:

Вернуть немедленно!

И не дожидаясь, пока секретарша лебедушкой выплывет из кабинета, бросился к дверям сам и бегом пустился вниз по лестнице. С ним почтенно здоровались идущие не спеша на совещание члены худсовета, но ответов не получали и останавливались в недоумении с вопросом: «А что случилось?»

А ничего не случилось! – уже на улице безнадежно развел он руками. Оглядевшись и убедившись, что никого похожего на Ерофея ни среди прохожих, ни на ближайшей парковке нет, добавил: – А как хотелось бы! В небесах солнцеворот, в жизни новый поворот..

Господь слышит наши желания и дает терпение идти к ним.

Горбунов обернулся и увидел мужчину в темном одеянии с большой сумой через плечо, смиренно сидящего на скамейке у входа в офис. А серые пронзительные глаза лукаво смеялись из-под русых кудрей:

Здравствуй, Алеша.

Ерофей!

Пока Ерофей раскладывал на столе эскизы, Горбунов отменил потерявший актуальность худсовет и велел с утра явиться на строительную площадку авторам проекта, замам по финансовым и общим вопросам. Попросил секретаршу никого не пускать и, сгорая от нетерпения, присоединился к Ерофею. Это был их день.

Уж прости великодушно, я по старинке, на бумаге, – оправдывался тот. Поздно узнал про конкурс. Некогда было с компьютером возиться. Вот и привез сам. Благо недалече…

Пустое, отмахнулся Алексей и взял в руки первые эскизы. – Это, как я понимаю, оформление музея.

Да, общая концепция, тематические экспозиции…

Кое-что придется добавить. Я сегодня утром случайно побывал в казачьей семье. Там такая родословная! Обидно, потомки знатных казаков живут где не могут, работают где попало. Вот я и подумал, что проект надо доработать, включить строительство настоящей казачьей станицы, с настоящими куренями. Там будут жить вместе казачьи семьи, а казаки работать кто в коневодстве, кто в охране комплекса, кто в культурной сфере. Казачий хор, казачьи обряды, конные состязания. Кстати, все казаки – верующие. Значит, церковь нужна. А кто распишет, как не ты? Да мало ли еще чего? Ну да об этом потом. Что по Еремеичу?

Триптих «Верность».

Что?

Триптих. Складень такой из трех резных панелей, трех картин, объединенных общей идеей. Обычно вертикальных. Но ваша музейная стена вертикальна сама по себе, и я предлагаю горизонтальный вариант триптиха. Смотри. По центру…

Алексей перевел взгляд на эскизы и замер, почувствовав, как на голове зашевелились волосы. На него смотрел безумный лошадиный глаз, в прозрачном хрусталике которого отражался гроб. Его несли люди в черном. Такие же черные человеческие тени в каждой слезе, что скорбно текла вниз, образуя траурную процессию. А вокруг гроба ровным шагом шли понурые лошади, словно делая прощальный круг почета своему хозяину…

Что это, Ерофей?

Похороны Еремеича. Я был там. Это невероятно, но когда Еремеича понесли на погост, откуда ни возьмись, появились его спасенные когда-то лошади. Склонив головы, фыркая, они отрезали людей от гроба, окружили его и шли цугом до самого кладбища. Стону людскому не было описания, но горю животины тем паче. Перед воротами они замешкались, остановились и стояли, мотая гривами, прощались, пока не прошли все провожающие. Воистину велика сила верности и преданности божьих тварей…

Ерофей вздохнул и перекрестился, увидев, как нарисованная лошадиная слеза расплывается и оживает, слившись с человеческой…

Светлана КОРНЮХИНА


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *