Среда, Апрель 1, 2020

  /  Погода в Абакане

Главная > Газета > Валерий Полежаев. «Один»

Валерий Полежаев. «Один»

В жизни встречи бывают разные. С одним человеком расстанешься — и как не встречал его. С другим познакомишься — позавидуешь, как у него складывается жизнь, как он живет. А эта мимолетная встреча была из тех, когда долго — годы и годы, не выходит из памяти человек, которого повстречал случайно, и видел-то всего десять—пятнадцать минут, а до тихой жути ощутил суть оставшихся ему дней.

Было это в командировке. Закончив дела в Абазе, мы переехали мост через реку Абакан, в Абазу Заречную. Со мной и водителем был его дальний знакомый, тоже журналист. «Друг мой написал с Урала, — сказал он, — чтобы я в Абазе попроведал его деда Акима». Была названа улица, номер дома. Мы минут пятнадцать петляли по зареченским переулкам, грязным и заваленным дровяным лесом, наколотыми поленьями… Наконец нашли нужный дом.

Палисадник, местами сгнивший, давно побеленный и забрызганный еще прошлогодней, видать, грязью, был тут и там поломан. Под двумя оконцами, чуть ли не вросшими в землю, жалостливо трепыхалась на прохладном ветру зябкая черемуха. Кольцо на обветшалой калитке, висевшей на покосившихся столбах, еще, наверное, начала прошлого века, было отполировано прикосновением рук до блеска.

Прошли во двор.

Слева, вдоль стены дома, завалинка была наполовину осыпавшаяся. Под ногами валялись сухие прутья, обрывки толя, разбитые половинки блюдца, перла дуром зеленая мокрица… В глубине двора, без двери, чернела дырой бывшая стайка. Труба бани из старого кирпича давно упала, размякла от дождей и ветров, крыши не было, на ее месте рос, увядая от холодов, репейник.

Прошли мы в сени — темные, неприбранные, холодные, открыли дверь на кухню, обитую драной-предраной клеенкой грязно-синего цвета, и сразу в нос ударил запах нежилого помещения, прокисших продуктов и немытого человеческого тела. Мы остановились у порога: хозяина не было. На стене тихо шли ходики, давно и прочно засиженные мухами, на подоконнике стояла тарелка с засохшими и гнилыми помидорами. Справа — постель… Нет, скорее лежбище со слежалыми и замасленными фуфайками да рваным, красного когда-то цвета, ватным одеялом. То и дело жужжали мухи — осенние, надоедливые.

Нет, я не ставлю перед собой задачу описать, как бедно живут у нас некоторые люди. И не о том речь, что вот как под старость может опуститься человек. Или там призвать местные власти, чтобы они помогли старику Акиму, хотя это все тоже правомерно и читается в представленном описании. Нет, все-таки не об этом речь! И давненько уже это было… Рассказ же о том, что вот была у человека жизнь. Были хозяйка, дети, домашняя живность. Была размеренная жизнь, застолья и праздники, баня и гости, друзья и охота, подарки и сиденье у телевизора. А теперь все это ушло, и прежняя жизнь потеряла смысл, да и сил нет у человека поддерживать ее. До глубокой старости человек дожил…

Есть у человечества его ледяные вершины. И не обязательно это должен быть последний день Помпеи, война или там беспощадное наводнение. Может жизнь быть леденящей и вот так — тихо, обыденно текущая. Ведь не наложишь на себя руки, хотя старость пришла. Да такая, что ничего уже и не надо. Только до смерти бы дожить! И в это верится. Ведь в войну, например, многие безнадежно раненные просили своих товарищей… добить себя. Как не отворачивайся от этой правды, но это тоже порой встречается на драматическом пути человека.

Но я забегаю несколько вперед. Мы снова вышли во двор, растерянно заглянули в огород. Нет деда Акима! И хотели было уже уйти, сделав печально извиняющиеся лица, как перед нами, откуда ни возьмись, предстал хозяин дома. На вид ему было за все восемьдесят. Лицо морщинистое, желтое, седоватые усы. На голове — шапка, вся свалявшаяся. Одет был дед Аким в старую фуфайку, перевязанную в поясе веревочкой. Он смотрел на нас, не понимая, откуда мы взялись, что нам тут надо? Видать, люди его совсем забыли.

Наш знакомый начал разговаривать с ним, а тот только кивал в ответ: «Аха, аха…» Узнали мы, что у деда Акима с год назад умерла старуха, и вся его связь с миром, по большому счету, оборвалась. Нет, он ходил все еще в магазин, заглядывали к нему и соседи, но это было уже не то: все шло по инерции…

— Картошку-то копали? — спросил его наш знакомый.

— Пробовал, — отвечал Аким.

— Может, помочь? Мы враз накопаем тебе куль-другой…

— Ни-ни… — был ответ.

Мы отошли с водителем в сторонку. А они пытались еще разговаривать, в том числе о сыне. Но дед Аким как-то быстро свернул этот разговор, и мы так поняли, что он как бы торопится расстаться с нами, даже выпроводить из ограды…

Не нужно ему было все это, отмерла в душе его жизнь, что ли… Ни с кем он не хотел видеться, разговаривать. Тогда, напоследок, он и произнес эту жуткую по своему смыслу фразу: «До старости дожил — теперя бы дожить до смерти». Он как бы призывал смерть к себе, а она к нему не шла. И сколько ему отмерено еще было дней, месяцев, годов?

…Мы ехали на машине, и я бессмысленно глядел в окно на бежавший перелесок. Я мысленно представлял, как будет ночевать в холодной избушке дед Аким, что он сможет поесть на ужин? И мне было жутко представить себя на его месте. Но ведь это не сон, жизненная реальность! И вот человек в образе деда Акима стоически переносит эту реальность. А может быть, вовсе не переносит, а не замечает всего этого… потому что, в сущности, он уже не живет. Так?..

Что было к старику? Жалость? Сострадание? Скорее всего, озадаченность его жизнью. Человек — нет, не смирился со старостью и одиночеством своих дней. Вот скорее что: он все это принял, принимает, как должное. И только ждет, когда погаснет его свеча. Ждет без муки, сожаления, без зависти к другим.

Век прожит. Вот и все. В конце концов, каждый человек заслужил право умирать по-своему.

Коровий блюз

Я вырос в деревне, и коровы для меня – что автобусы для горожанина: как бы так и должно быть. Но если увидеть большую корову в городе среди высотных зданий – это то же самое, что вдруг увидеть иностранный двухъярусный автобус на тихой деревенской улице. Неестественно как-то! И невольно при виде коровы на городской улице, причем чуть ли не в центре, сам собой возникает вопрос: откуда она взялась здесь?

…Большая комолая корова, с белым лбом, но черной масти, царственно жевала свою жвачку, независимо и вальяжно развалившись на чахлой осенней траве у магазина… Рядом не было ни хозяина, ни хозяйки коровы, ни ее теленка. Да и до относительной окраины города отсюда было не менее километра-другого… Словом, эта корова была словно рояль в кустах: практически явление эксклюзивное!

Вблизи, по улице Ярыгина, потоком двигались автомашины. Выхлопные газы, шум работающих двигателей, да плюс тротуарная людская разноголосица… А корове – хоть бы что! Она как будто находилась не на оживленной улице, а на лужайке и после сытой пастьбы взяла да и завалилась отдохнуть. Для полной картины не хватало пастуха с бичом да стада пасущихся коров и телят в отдалении… Вокруг стоял громкий и равнодушный шум дневного города, и корова на этом чуждом ей фоне смотрелась, действительно, точно так же, как смотрелся бы рояль в кустах.

…Я ехал в сторону улицы Пушкина и пожалел, что у меня с собой нет фотоаппарата. Текущие заботы и дела заняли у меня в городе часа три. Назад, в четвертый микрорайон, я возвращался, везя в машине старшую дочь и внучку. У дочери – повезло! – оказался при себе фотоаппарат. Но, заволновался, не ушла ли восвояси (только вот в какие «восвояси»?) та здоровая комолая корова?

Не-е-ет! Она все так же продолжала лежать на своем прежнем месте, только теперь уже пользуясь предсказанным мною самому себе успехом. Некоторые водители машин при виде в общем-то деревенского домашнего (!) животного останавливались в дорожном кармане на противоположной стороне улицы, и независимо жующая свою жвачку бесхозная экстремальная корова встречала их тупым и несколько, правда, настороженным взглядом – встречала каждого, кто приближался к ней слишком близко, чтобы сфотографироваться на ее фоне с детьми. Я подумал: все-таки корова среди высоких многоквартирных домов, спешащих людей и гудящих машин действительно смотрится как героиня какого-то нелепого представления.

Я припарковал свои «Жигули» в дорожном кармане, позаимствовал у дочери фотоаппарат и, перебежав дорогу, сделал несколько быстрых снимков. Комолая черной масти подпустила меня на расстояние пяти-шести шагов. Правда, сперва уперлась взглядом в меня и мой фотоаппарат, потом, поняв, что ей ничто с моей стороны не угрожает, отвернула маститую голову в сторону магазина «Любимый» и стала, на минуту до этого прервавшись, снова жевать свою жвачку. Она, конечно, не понимала, чего это вдруг понадобилось от нее этим глупым двуногим существам, и даже не встала на свои четыре затекшие лохматые ноги, чтобы подобру-поздорову ушагать, размахивая хвостом, подальше от людного места.

Возможно, подумал я, пастуха с бичом она бы послушалась, а, возможно, и побоялась. Только вот не нас, изумленных горожан, радостно любопытствующих насчет ее черной персоны и загадочного появления почти в самом центре города. Наверное, мы для нее, посчитал я, абсолютно безопасные двуногие существа – ну, типа «экая, мол, вы для меня, людишки, невидаль!».

Ну как, согласитесь, было, действительно, не испытать чувства восторженного изумления перед этим чисто сельским парнокопытным, так уверенно ведущим себя в людском и машинном водовороте?! Ведь Абакан – не Индия, где коровы почитаются за священных животных! Однако эта, невольно вызывающая к себе уважение, здоровая комолая корова, на мой взгляд, достойна туристической путевки в Индию, раз всем своим поведением демонстрирует свою полную независимость перед нами, всего лишь двуногими существами. Там бы она была в своей царской коровьей стихии!

«Я – рояль в кустах! – как бы говорили тупые глаза заблудшей не на свою территорию равнодушной пучеглазой коровы. – Но знайте: осенний блюз на моих дойках вам никогда и никому все равно не сыграть!»

Валерий ПОЛЕЖАЕВ


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *