Пятница, Июнь 5, 2020

  /  Погода в Абакане

Главная > Газета > Жизнь «социально опасного элемента» без прикрас

Жизнь «социально опасного элемента» без прикрас

Аббревиатура «СОЭ» привычно расшифровывается нашими современниками как «скорость оседания эритроцитов». О том, что у нее есть и другое значение, «социально опасный элемент», сегодня многие не подозревают. Оно было «в ходу» еще несколько десятилетий назад, и обычно им «клеймили» родственников «врагов народа».

Героиня статьи стала «социально опасным элементом» в десять лет и была отправлена на спецпоселение в Сибирь, где потом и осталась. Когда-то она без прикрас рассказала мне о своей жизни. Этот откровенный разговор с пожилой женщиной, Софией Васильевной, состоялся более 10 лет назад. Я больше ее не видела. Не знаю, жива она или нет. Но рассказанное до сих пор не дает мне покоя. Она разрешала использовать мне ее рассказ не только для исторического исследования со школьниками (благодаря которому мы встретились), но и для публикации в газете. Но не знала, как отнесутся ее родственники к ее откровенности перед многими читателями, поэтому фамилию героини я называть не буду. Ее судьба, искалеченная репрессиями, – одна из многих тысяч.

За что?

Cофия родилась в городке Печоры еще в то время, когда он относился к Эстонии. Ее отец был уважаемым человеком. Он работал инспектором по продаже швейных машин «Зингер» и сепараторов. Мать шила дома на заказ и присматривала за троими детьми. После того, как Эстония вошла в состав СССР, глава семейства сменил место работы: стал управляющим домами. Его жена продолжала управляться по хозяйству, подрабатывать шитьем и заниматься детьми. Жили по-прежнему не в богатстве, но в уважении.

Отца Софьи «подвело»… добросовестное отношение к своей работе. Жила на вверенном ему участке одна дама легкого поведения, которая ни днем, ни ночью не давала покоя соседям, заводя в квартире громкую музыку и устраивая у себя громкие попойки с кавалерами, которых меняла как перчатки. Управляющий домами пошел принимать меры по жалобам жителей. Пришел делать предупреждение нарушительнице порядка. А у нее на ту пору был важный кавалер – один из начальников городской администрации. Тот пригрозил визитеру: «Ты запомнишь меня!»

И вскоре началось…

В десять лет стала «социально опасным элементом»

В воспоминаниях Софии Васильевны «черный день» и связанные с ним события запечатлелись так: «11 июня 1941 года я была в пришкольном лагере, и вдруг спрашивают меня два здоровенных типа. Меня к ним подводят, а они без объяснений пионерский галстучек с моей шеи сдирают и ноги об него вытирают при всех. Учительница как стояла, так и остолбенела, только выдавила: «Галстук-то причем?» Я стою и плачу, стыд-то какой пришлось вынести! А они объявили всем, что дочь врага народа забирают, сграбастали меня в машину и домой привезли. А там уже и отец, и брат с сестрой шмотки собирают. Два часа нам на сборы дали и норму – 15 кг на человека.

Ну что у нас было нажито тогда? Несколько кроликов, швейная машина, мотоцикл и кое-что из мебели… Почти ничего нужного взять с собой в ссылку не разрешили, как ни упрашивали. Только то, что на себя успели надевать, да немного вещей. Мебель – нельзя, и швейную машинку «Зингер» – кормилицу нашу – тоже приказали оставить.

Потом, уже в ссылке, мать смогла приобрести еще одну. А я, дурочка, ее продала потом. Не на что было хоронить маму».

На спецпоселении: «…Мы, дети, никогда не просили есть».

Вначале Софию с братом, сестрой и мамой привезли в Красный Яр Томско-Кривошеинского района. Мать стала ходить на работу, детей определили в школу. Без необходимых вещей было туго. У Софии были одни «обутки» с братом, одевались в старые «опорки».

Но не поэтому мать не хотела отпускать детей в школу, а потому что одноклассники называли их «отродками врагов народа», устраивали им бойкоты и жестоко били. Мать Софии вначале крепилась, видя синяки и кровоподтеки на своих ребятишках, а однажды не выдержала и не отпустила их больше в школу. Сказала: «Пусть мои дети лучше будут неграмотными, зато здоровыми». Образования они не получили.

Вскоре спецпоселенцы, особенно молодежь, стали устраивать побеги. И их отправили дальше, в глухую тайгу. Поселили в заброшенных строениях старообрядцев, «построенных из дерева без единого гвоздика». «Даже двери болтались на деревянных шпонках и медвежьих кожах», – вспоминала собеседница.

Взрослых и детей заставили там работать в химлесхозе (например, добывать живицу). София с мамой ходили каждый день шкурить деревья, выходных и праздников у них не было. Софии запомнился мастер участка Виктория, молодая надменная женщина, ненавидящая все «вражеские семейства», особенно – детей. Она их в обязательном порядке заставляла работать, угрожая: «Иначе не будет этим дармоедам пайки хлеба. На нашем участке не должно быть иждивенцев». Братишка Софии пошел курьером, было ему на ту пору двенадцать лет. Носил документы, порой за пятьдесят километров по тайге, два раза еле разминулся с медведем.

Софии наравне со взрослыми приходилось поднимать тяжелые деревянные, да еще обросшие засохшей смолой, ведра. Она надорвалась и ходила, согнувшись. А потом слегла. Пять дней находилась между жизнью и смертью. Помнит только, как мать, придя с работы, вставала на колени перед топчаном, на котором она лежала, и плакала-плакала-плакала. Потом, когда дочь поправилась, мать призналась, что почему-то была уверена: «Помрет София – ни за что мне из тайги не выбраться!»

После выздоровления Софии ее мать стала всеми правдами и неправдами добиваться, чтобы семью перевели обратно, в Томско-Кривошеинский район с более мягким климатом. И в конце концов ей это удалось.

В Красном Яре мать определили на работу, а детям позволили не работать. Но они все равно устраивались к частникам: не за деньги – за прокорм. Голодно было: матери давали 400 граммов хлеба, а ребятишкам – по 100–200 граммов. За это время София «и по нянькам, и по прислугам была, ничем не брезговала».

Жена начальника леспромхоза, у которой довелось прислужничать, вместо платы за труд научила на коклюшках кружева плести и ковры вышивать. Потом эти умения не раз выручали, зарабатывала ими на кусок хлеба. Кружева София Васильевна из чего угодно за годы ссылки научилась плести – с материалами тогда вовсе туго было: и из грубых катушечных ниток, и из обрывков шерстяных.

София Васильевна вспоминает: «Мама потом говорила, что ей с нами легко в ссылке было. Потому что мы, дети, никогда не просили есть».

Как семья воссоединилась

После окончания войны отец Софьи раздобыл адрес своей семьи и сообщил им, что жив, освободился и звал к себе на юг Красноярского края, где осел на тот момент в Минусинске.

А они не могли приехать, потому что до сих пор «мотали свой срок» и уезжать с места поселения им было запрещено, как и оставлять работу. Такой вот парадокс получается: из-за главы семейства, объявленного «врагом народа», отправили на спецпоселение его жену и детей. Но то, что его освободили, оказывается, совсем не значило, что его семья автоматически получит свободу. Никто и не подумал ее возвращать.

София Васильевна вспоминает об этом периоде жизни так: «Жизнь есть жизнь, и во время ссылки у мамы появилась возможность выйти замуж. Но она отказалась, сказала, что любовь не рождается на горе. А после войны нас папа разыскал, написал, что свое он отсидел – пять лет в Красноярском крае. Он нам денег прислал, полторы тысячи рублей. А на ту пору 150 рублей ведро картошки стоило, так что мы быстро потратили эту сумму.

Папа звал нас в письмах к себе. Говорил, что климат хороший. Он устроился куда-то сторожем, и ему дали комнатку в бараке. Он почему-то просил нас с собой ничего из вещей не брать. Говорил, что у него все есть. А к нашему приезду его обокрали подчистую, ничего не оставили, даже подушек. И мы у себя все продали, чтобы к нему ехать, остались, в чем были. Так что снова пришлось туго.

Но это будет потом, а пока мы просто не могли к нему приехать, потому что нас и не думали освобождать. Решили бежать, но снова вмешался нелепый случай. Продали все вещи, уже буквально «сидели на чемоданах», выжидая удобного случая, как вдруг… Мама наша на пилораме работала, но денег все равно не хватало. И вот она потихоньку ходила на ту сторону Оби – в поселок Бодайбо шить. В воскресенье обшивает людей, а ночью возвращается с подработки обратно. Но поселок, в который она ходила, располагался в соседнем районе, а туда ей было нельзя. Узнали в прокуратуре, и отдали ее под суд. Дали бумаги: «Иди в Кривошеинский район, там тебя посадят». И не сбежишь – дети малые остались. Она пошла в райцентр (это 50 километров по декабрьской стуже), ночевала по пути где-то в зароде, руки пообморозила, документы подала, а ее пожалели и отпустили, сказали: «Ой, мамаша, за что же вас судить? Идите к своим деточкам!»

Она домой вернулась, вся обмороженная, полуживая и не смогла сразу на работу выйти – так ее теперь за это арестовали. Подъехала лошадь, бросили ее в сани и увезли. И вот нашу мамочку забрали (отсидела она год в томской тюрьме за невыход на работу и за то, что по приезде из райцентра вовремя не отметилась и не доложилась), а у нас есть-пить нечего, все продано. Пришлось сорваться к папе, долго добирались пароходами.

А как приехали – оказалось, что его обокрали и кормить нас у него нечем, и даже устроить негде (спать пришлось вчетвером на одной кровати без подушек и белья, укрываясь каким-то ковриком). Сам он в одном костюме остался, и я приехала в одном платьице (подаренном хозяйкой, у которой служила). В общем, пошли мы устраиваться на работу. Меня взяли на сезон в колхоз. Я весь сезон и отработала там в одном платье. За зародом водичкой помоюсь, волосы холодной водой пожулькаю, штанишонками своими вытрусь, а потом одежду сполосну и на себя сырую надеваю – сохнуть. Кругом народ, больше никак. Домой приехала с заработков, а там получше стало – папа в клуб госторговли сторожем устроился, квартиру получил. Меня устроил техничкой и истопником там же, сестру – на контроль, брат столяром где-то подрабатывал».

«…Полгода проплакала – нигде устроиться не могла»

О своем «ссыльном» прошлом при устройстве на работу София старалась помалкивать, так как сбежала к отцу с братом и сестрой без официального на то разрешения. Но вскоре об этом стало известно. Их разыскали и снова хотели «взять под комендатуру». Сестра Софьи успела в Таллин уехать, потом долго не писала родным, чтобы не навлечь на себя и на них беду. «И мне надо было сразу сбежать, в другом городе меня не имели права брать, – делится воспоминаниями София Васильевна, – а я туда сама пошла. Я тогда еще в экспедиции подрабатывала, сразу же повезли меня с работы увольняться. А потом – снова клеймо «дочь врага народа», и на работу никуда не берут, я полгода проплакала – нигде устроиться не могла. Мама шила дома, я ей помогала, а у папы и брата руки были золотые – они быстро нашли подработку». Потом работала на самых «грязных» и тяжелых работах: брали туда, куда никто не шел.

И не только с работой не ладилось: «Пора уже было семью заводить, и парни находились хорошие, но как узнавали, что я в ссылке была и «под комендатурой» нахожусь – исчезали». Один парень Софье особенно в душу запал, хотел увезти ее под Красноярск, по пятам ходил. А как дело к свадьбе стало продвигаться, узнала София, что в случае замужества и ее мужа «под комендатуру» возьмут, стала избегать любимого, чтобы не испортить ему жизнь. Потом познакомилась с мужчиной из раскулаченных. Говорит, что «ровню себе нашла». Позже замуж за него вышла, хотя и не любила, детей родила. Спустя несколько лет супруги расстались.

Судьбу не выбирают, но можно выбирать отношение к происходящему

Софья Васильевна радовалась тому, что у нее есть: дети, внуки, возможность заниматься на пенсии любимыми делами – петь в хоре и плести кружева. Она рассказывает о том, какие замечательные у нее были папа с мамой, сохранившие своих троих детей в нечеловеческих условиях.

Ее отец не оставлял попыток доказать своей жене и детям, что невиновен. В 1968 году ее отцу удалось получить справку о реабилитации. Пришла она на его имя: «…за отсутствием состава преступления». Но долгожданный документ о реабилитации, который он увидел незадолго до своей смерти, никак не повлиял на его жизнь и жизнь детей. Они уже, как могли, устроили свои судьбы с клеймом «дети врага народа». И только в 1989 году удалось получить на всех членов семьи отдельные справки. При этом выяснилась любопытная деталь: официально члены семьи считались освобожденными со спецпоселения… аж в 1956 году. Но тогда им об этом никто ничего не сказал. Постановление о выселении также было отменено как незаконное.

Татьяна ЗЫКОВА


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *