Суббота, Октябрь 20, 2018

  /  Погода в Абакане

Главная > Журнал > Алексей Леснянский. Отара уходит на ветер

Алексей Леснянский. Отара уходит на ветер

(повесть)

Продолжение. Начало в журнале «Абакан» № 3 2017 года

Все имена и события вымышлены, совпадения с реальностью прошу считать случайностью.

Елене Ракитянской посвящаю…

7

– Елы-палы! – въехав на высокий бархан и обозрев окрестности в бинокль, крикнул Санька оставшемуся у подножья другу. – Ну и денек!

– Че опять?! – спросил Вовка.

– Жвачные гости к нам!

– Откуда?!

– С трех сторон!

– Много?

– Хватает! – сказал Санька. – С Аршаново – голов триста! С Шалгиново – полтораста где-то! Кирба – я фиг знает, голов семьдесят навскидку! Но это не все, часть – в низине!

– Медом им тут намазано, что ли?! Трава вроде везде зеленая!

– Для коров наша трава – окрошка летом, зимой пельмени! – объяснил Санька.

– Ты как ляпнешь тоже!

– А че – как будто удобряем да пропалываем!

– Траву-то?! – прыснул Вовка.

– Нет, блин, жирафа! – улыбнувшись, ответил Санька и вернулся к делу. – Со стороны Кирбы и Шалгиново – пока норма, время есть! Растянуты по фронту! Скорость так себе – пасутся! Но их один черт сюда сносит, мордами к нам повернуты!.. А аршановские – те колонной шуруют! Ни одна голова в траву не воткнута, скоро жди!

– Пастухи с ними?!

– Пастухов не-е – не видать! Забухали, по ходу!.. Подымайся, заколебался орать!

– Скопом, что ли, забухали? – подъехав к напарнику, спросил Вовка. – Есть же договоренность: зарплата на фермах – в разные дни.

– Скооперировались, наверно, – предположил Санька. – Продуманы в этом плане. Типа, сегодня на мои пьем, завтра – на твои, послезавтра – чермет сдадим.

Он снова посмотрел в бинокль и прокомментировал западное направление:

– Аршановские вообще рядом, развалины кошары прошли… В струнку растянулись. Титьками степь метут, дойный гурт на марше. С выводком… О, и Король с ними! Ну и бычара! В шнобеле – обруч в натуре. Хоть баскетбольные мячи кидай.

– Скачем, Сань. Покосы потравят.

– Куда?

– До аршановских, куда.

– А если кирбинцы с нашими соединятся? – предположил Санька. – Или шалгиновские? Об этом не думаешь?

– Походят вместе да разделятся, твои же слова, – сказал Вовка.

– Ну, мои, – не стал спорить Санька. – В тот раз просто уже смешались, поэтому так и сказал. Чтоб сердце не рвать. Бог пасет, как говорится. Повезло нам, короче… А вообще нельзя, чтоб соединялись. Часть наших запросто может с чужими упороть. Отбивай потом рожь от пшеницы.

– И че делать?

– Аршановских на себя возьми, а я остальных, – предложил Санька.

– А почему тебе два направления, а мне одно?! – восстал Вовка.

– У меня опыта поболе.

– А когда я, по-твоему, наберусь опыта, если я все время на подхвате?

– Вот те раз, – всплеснул руками Санька. – Это покосы-то – подхват? Это даже главнее, чем у меня.

– По фигу на твои покосы! – психанул Вовка.

– Это твои покосы, если че.

– Спасибо, что напомнил!

– Не начинай – а!

– Нет, но…

– Че «но»?! – зыркнув исподлобья, перебил Санька. – Не игры тебе – работа. Мы договор подписали. Мы бате твоему обещали. Ну че «но»?!

– Но, пш-ла-а! – со злости вонзив пятки в бока Лынзи, гикнул Вовка и рванул, куда было указано.

Две точки на кургане стало быстро относить друг от друга – сразу перешли всадники на галоп, который, к слову, нечасто используется в пастушьем ремесле. Берегут степняки лошадиную силу, не насилуют ее по пустякам. Всего одна у них кобыла под капотом-седлом.

Многие по неопытности боятся галопа. Зря. Легкая и мягкая езда. Как на американских горках, только без захвата духа и закладывания ушей. Сам я с этим аттракционом не знаком, читатель, сужу по рассказам знакомых. Траектория движения всадника в седле – волнистая линия; чем выше скорость – тем меньше рябь.

Жаркий ветер, созданный скачкой, вымокал пот на телах всадников, как горячий блин сметану. Развевались гривы и хвосты. Раздувались рубахи. Отлетали от копыт ошметки земли. Ужами извивались в траве распущенные бичи. Гибла в авариях степная авиация – встречные и поперечные насекомые.

Первым на передовую вынесло Саньку. Вынырнув из оврага, он напоролся на старую красно-пеструю корову с дряблым выменем, провисшей спиной и рогами, смотревшими вразнобой: один – вверх, другой – вперед. Корова оторвалась от сочного пырея и, не дожидаясь окрика, медленно, как танковая башня, начала разворот. Санька замахнулся на нее, но не тронул, только землю бичом обжег, бросив:

– То-то, мать!

Работая рукой и глоткой, пастух помчался вдоль линии фронта командующим отступление фельдмаршалом. Лениво слушались разморенные на пекле, разбросанные на большом пространстве коровы.

В конце весны пригнали кирбинцы скотину на летние выпасы веселому тридцатилетнему хакасу-выпивохе Димке Побызакову – приверженцу вольного стиля пастьбы.

Этот стиль, на первый взгляд, прост как шлепанец. Заключается он в том, что коровы большую часть времени предоставлены сами себе: едят, пьют и отдыхают, когда и где захотят. Не загоняются на ночь в загоны, чтобы те, кто из-за духоты и мухоты не насытился днем, могли пастись в ночное. Разворачиваются только тогда, когда заходят в чужие владения, и пересчитываются разве что во время санобработок. Однако подобное отношение к делу позволяют себе лишь степняки милостью Божьей, которая нисходит на них после многолетних наблюдений за повадками животных и природными явлениями. «Вольники» в пику «классикам» считают ниже своего достоинства кружить поголовье, держать его в куче, а дают ему разбрестись и самостоятельно решать, как и где пастись. В итоге деревенское стадо возвращается с выгонов на редкость справным.

Есть у вольного стиля и минус. Коровы теряются. Потом большинство из них находится, но часть все же пропадает с концами. В нулевые годы Алтайский район продолжает оставаться зоной воровства – уже, правда, рискованного: одних пересажали, другие сделали выводы. В аалах даже стали поговаривать, что не за горами тот счастливый день, когда в один ряд с лихими людьми можно будет поставить болота, болезни и хищников.

– Ну, Димас, ну, Димас! – блажил Санька. – Распусти-и-ил!

Пастух понимал, что сделать стадо послушным можно только одним способом – сбить его в кучу. Но сейчас на это не было времени. Там, на севере, наползала на земли «Тарпана» еще одна тучная рать. Все, что в сложившейся ситуации было в силах Саньки – это сбить темп кирбинцев и скакать к шалгиновским, чтобы приостановить их, и вновь вернуться к кирбинцам. И так бросаться от одного стада к другому, пока, вспенившись, не рухнет запалившийся Орлик.

Сначала Санька работал бичом филигранно. Коровы из первой линии, растянувшиеся метров на триста, представлялись ему чем-то вроде стрелок на часах, которые надо повернуть на двадцать минут, чтобы еще десять они проволоклись по инерции и остановились в том направлении, откуда пришли. Пастух добился косметических результатов: три четверти хвостов переместились туда, где раньше были рога. Затем Санька через фланг вторгся в центр стада и, полосуя бичом по хребтам, дезориентировал всех, кто попал под руку. Наступление временно затормозилось, и парень рванул на север – к шалгиновским.

Вовка слету, как кавалерийский рубака, ударил в первую шеренгу аршановской колонны. Будь на его месте Санька, он перешел бы перед стадом на шаг и, двигаясь зигзагом, потихоньку погнал бы голову колонны к хвосту. Вовке же вздумалось погарцевать, и он с бичом наголо пошел в лобовую. Коровы молочного направления стали елочкой расступаться перед Лынзей, как вода перед носом катера, а потом снова смыкались за конем. С высоты птичьего полета всадник был похож на кусок пищи, рысивший по пищеводу чудо-змеи.

В районе змеиного желудка у седла ослабла подпруга. Иона Протасов стал съезжать набок. Он только и успел, что выдернуть ноги из стремян. Падение…

Оклемавшись, Вовка поднялся с земли. Он потер ушибленную руку и заскользил мутным взглядом по кругу. Лынзя с седлом под брюхом ускакал к своему другу Орлику. Коровы благополучно ушли травить покосы. Но не все. Одна осталась. И на том спасибо, произнес пастух, и вдруг, всмотревшись, с ужасом понял, что перед ним не одна… Один!..

В тридцати метрах от Вовки с налитыми пурпуром глазами стоял Король. Он бил землю копытом. Кожный мешок на его шее трепыхался, в носу раскачивалось кольцо.

Вовку парализовало. Вмиг его сердце надулось, как резиновая лодка, и заняло весь объем тела. К голове пастуха прихлынула кровь. Она окрасила глаза в свой цвет, выдавила их из глазниц, породила в ушах уфологические шумы и, расставив двух барабанщиков у висков, отхлынула.

Пожалуй, впервые в жизни парень поминал имя Господа не всуе. От страха в стратосферу вознеслась горячая молитва. И так много наобещал в ней Вовка по поводу реформирования своего характера и становления на путь истинный, наворотил таких гор о грядущих самопожертвованиях во благо человечества, что наверху как-то засомневались в способности человека все это выполнить и вынести, и продолжили испытывать молотившееся сердце шустрого на клятвы юноши.

Король низко опустил голову, подался грудью и стартовал. Тонная туша сотрясалась, как потревоженный студень. Сложно было поверить в то, что этот красивый и плодовитый бык-производитель, этот венец симментальской породы, на белоснежном лбу которого колосились безобидные кудряшки, способен причинить вред.

Вовку затрясло. Он не мог пошевелиться. Перед его глазами пронеслась муха, потом – жизнь. Как выяснилось, семнадцать лет прошли по-серенькому. Перед глазами промелькнули двенадцать фотографий из семейного архива, с пяток снимков из школьной жизни и видеоролик, в котором он закидал снежками Аленку из параллельного класса, свою первую любовь. Словом, и проноситься-то было особо нечему: ни ярких поступков, ни тяжких проступков. А если добавить, что далеко не все фото были цветными, что на многих из них парень ютился с краю, а в конце видеоролика выхватил от благородного Костяна из 10 «Б», – то вообще и не о чем говорить. Жизнь уже промелькнула, а бык-то все бежал, он не покрыл и половины расстояния до жертвы.

И тут произошло нечто. Перед глазами Вовки стали мелькать чужие жизни – жизни книжных героев. Парень воспрял духом. Никак не думал он, что от чтения литературы с компа от не фиг делать может быть польза. Парень мысленно салютовал придуманным людям. И хоть бы один персонаж из реалистической прозы! Нет, перед Вовкой плыли сплошь капитаны Немо, Жаны Вальжаны, Атосы и прочая романтическая братия, не знавшая трусости и слабости.

Вовка распрямился и твердым шагом пошел навстречу Королю. Эйфории, однако, не было. Парня угнетало, что красной смерти на миру не будет. Ведь никто не увидит, думал он, ни один человек не узнает, героем я погиб или нет, бык просто столчет меня в пюре и все. Подливало масла в огонь и то обстоятельство, что к семнадцати годам Вовка уже понимал, что защита собственной шкуры, пусть и доблестная – это все равно мельче спасения утопающего и даже перевода бабушки через дорогу.

Да еще мать тут некстати вспомнилась. Поди хватит у них ума, терзался парень, похоронить меня в закрытом гробу, чтоб не расстраивать ее творожной массой. Поди достанет у них мозгов, ныла его душа, в первое время держать возле нее сестренок, чтобы она видела, что из троих детей у нее осталось больше половины. А потом он уже ни о чем не думал – всего пять метров отделяли зернышко от жернова.

Вовка остановился, развернулся боком к быку, как дуэлянт, и отвел назад сжатую в кулак руку. Три метра. Два. Один. Выброс кулака и…

…Шах Королю. Бык лежал на боку и месил копытами воздух. Рядом с ним бился на земле Орлик. В паре метров от животных валялся Санька, применивший первый таран в Новейшей истории степи. Парень на скорости зашел тельцу во фланг и за миг до столкновения катапультировался из седла.

Вдохновившись подвигом невесть откуда взявшегося Гастелло, Вовка подскочил к упавшему быку и, не дав одыбаться ярмарочному призеру, зарядил ему пыром в морду. Так вышло, что нога подцепила кольцо в бычьем носу и выдернула его из ноздрей с говядиной. Взревевшая от боли граната рванула. Наутек. Мат Королю…

Санька не оказался бы рядом с Вовкой, если бы не профессиональная зоркость чабана КФХ «Столыпин» Васи Астанаева. Наша степь – не беспризорница какая, она всегда под присмотром. За перемещениями поголовья в ней следит множество пар глаз в бинокли и один глаз без пары – в подзорную трубу. Направляясь по своим делам в Кирбу, Вася Астанаев по прозвищу Циклоп въехал на бархан и, осмотревшись, заметил скученность скота на северо-востоке. Через двадцать минут он уже скакал рядом с Санькой. Пастухи обговорили дальнейшие действия. Санька попросил Васю придержать стада на двух направлениях, а сам поехал на помощь Вовке. Дальше читатель знает.

8

Отогнав коров и поблагодарив Циклопа, наши герои поехали к отаре.

– Сань, спасибо, – сказал Вовка. – Ты мне жизнь спас.

– Брось, – махнул рукой Санька. – Это, типа, мой долг. Так, типа, на моем месте должен был поступить каждый.

– И все равно тебе за такое медаль полагается.

– А разве дают за такое?

– Сто пудов.

– За спасение дебилов-то?

– Ты неисправим, – улыбнулся Вовка.

– А че – я бы учредил, – сказал Санька. – Часто ведь так. То по пьяни тонут, то по глупости горят, то под быка-четырехлетка лезут. И все такие спрашивают: «За что медаль?» А ты такой мнешься, глаза опускаешь. И все думают: «Надо же, какой скромняга».

Подъехав к отаре, пастухи заняли рядом с ней стратегическую высоту, чтобы видеть окрестности, спешились и стреножили коней. Сбившиеся в круг овцы спали. Только несколько десятков голов продолжали пастись, но, повинуясь стадному инстинкту, далеко от отары не уходили. Санька достал из вещмешка продукты, сворованные у отдыхающих. Улов оказался небогатым: булка хлеба и апельсиновый сок.

– Вор-то из тебя никакой, – посетовал Вовка. – Хлеб да вода.

– Не ресторан тебе, точи, че дают, – заметил Санька и не удержался от шпильки. – А родаки твои сейчас, небось, устриц в майонезе трескают. В Испаниях-то всяко кормежка ништяк.

– Не трави.

– Ага, лежат себе на раскладушках и лимонад из трубочки тянут, – не унимался Санька.

– На шезлонгах, дура.

– Звякни им и поздравь от меня с приличным загаром. Ну, не с таким, как у тебя, короче.

– Бивень, сгорел просто, – покосившись на пузо в струпьях, сказал Вовка. – А так-то наш загар зачетней каталонского.

– Бздишь.

– Отвечаю.

– Лучи там, что ль, прохладней наших? Иль модификации не той?

– Сам ты лучи, ешь давай.

Санька набил рот хлебным мякишем и спросил:

– За че тя в стэп сли?

– Прожуй сначала.

– За че, говорю, в степь сослали? – проглотив комок с булькающим звуком, повторил Санька. – На учебу забивал?

– Мимо.

– Мамку бесил?

– По себе людей не судят.

– Уж не за здоровьем ли заслали?

– Теплее.

– Сколь метров от печки?

– Не знаю.

– Ну дак измерь.

– Ты как маленький… Ну, допустим, два.

– Б-7 тогда, – отхлебнув из пакета, деловито произнес Санька.

– Че за Б-7 опять?

– Морской бой. Бью по четырехпалубному.

– Ты, блин, мертвого достанешь, – рассмеялся Вовка. – Я здесь практику прохожу. Типа, опыта набираюсь, даже в Красноярский аграрный поступил. Отец в 90-е начинал. Говорит, тогда многие его друзья сыновей потеряли. Девочки, клубы, наркотики. А тут я от этого застрахован, так батя думает. Ну и здоровье заодно приобретаю. Свежий воздух и все такое.

– С воздухом ты загнул, он уже не тот, что раньше, – театрально вздохнул Санька. – Загазованность в нем имеется. Тебя не виню. При встрече с Королем кишка самовольно расслабляется.

– Вот же сволочь! – воскликнул Вовка. – А сам-то!

– Врать не буду – и моим испугом в атмосфере напахнуло, – подмигнул Санька.

– Значит, тоже боялся.

– Боялся-то боялся, только страхи у нас разные: у меня – бесцветный, у тебя – коричневый. Благо Орлик мне подмог, а то бы вообще радиация началась. Я ему перед тараном рубаху на глаза накинул, чтоб быка не видал.

– Продуманный.

– А знаешь, почему бычара тебя не грохнул?

– Просвети, – сказал Вовка.

– Новичок потому что… Любит степь таких, ковыль стелет на месте падения. Помню, как город деревню запрудил. И ведь ни черта вы в животине не шарили, а фартило вам. От государства – субсидии, от погоды – поблажки, от скота – падежа по минимуму. Когда проблемы начались, вы уже опыт заимели. Не без нашей помощи. А такие тупни поначалу были, не знали, с какой стороны к корове подлезть. Мужики за животы хватались.

– А теперь мы над вами ржем.

– Кто ж думал, что вы выживете, – пожал плечами Санька.

– А мы вот взяли и не сдохли. И теперь это наши земли.

– Это земли хакасов, – процедил задетый за живое Санька.

– Были, – отрезал Вовка.

– Надо было отдать тебя Королю.

– Надо было участки оформлять, а не ждать, когда мы их за бутылку скупим.

– Воспользовались нашей простотой.

– Не простотой – пьяной тупостью.

– Нет, ну куда вам столько площадей?! Ну куда?!

– А то не знаешь… Поголовье растет – степь сужается.

Да, не так уж и широка степь, как ее малюют… Стоит пожить на травных просторах несколько месяцев, и расстояния начинают скрадываться сами по себе. Вот простой пример. Допустим, чабан гонит отару домой. Следуя за овцами, человек движется не по прямой линии, а змейкой – подгоняет вперед отстающие крылья. Там, где отара пройдет километр, чабан сделает все два. При этом мыслить он продолжает прямыми линиями. Если рыбак спросит его: «Далеко ли до Турпаньего озера?», то чабан ответит: «Та не-е, восемь кэмэ всего». Это с отарой – да, аж шестнадцать, а без нее – всего лишь восемь, налегке – пять секунд и на месте.

Кроме того, в поле чабан является мозговым центром поголовья. Он как бы разрастается до его объемов и, соответственно, думает уже более крупными категориями. Это Ефремке надо топать до крайней овцы целых два километра, а чабан Ефрем Ананьевич мысленно уже рядом с ней, осталось только пару шагов сделать.

Насколько узка степь, настолько и густо населена людьми. А все потому, что передвигаются пастухи по ней не абы как, а по невидимым тропам – кратчайшим расстояниям от точки до точки. Трассы эти не то чтобы очень оживлены, но и в одиночестве не останешься, все кто-нибудь попадется навстречу или обгонит. Всегда знал, что степь можно уподобить только небесам, и вот опять к слову пришлось. В облаках ведь тоже и дорог нет, и просторно на все четыре стороны, а самолеты пересекаются, сам в иллюминаторы видел. А зимой, раз уж заговорили, степь с небом вообще как двойняшки. Отличий мало. Вот, разве что, в побелке. Наверху синьку в раствор добавляют, внизу без нее обходятся.

– Гады вы городские, – истощились аргументы у Саньки.

– Деревня, – оскудел на них и Вовка.

Мертвой хваткой вцепился Санька в горло друга. Азиат повалил европейца, и евразийский союз кубарем покатился с бархана. Через пару минут Санька без труда положил Вовку на лопатки.

Хакасы – отличные борцы. Из наших степей, если что, два бронзовых олимпийских призера вышло. А уж чемпионов более мелкого пошиба и не сосчитать. В республике своя, не имеющая аналогов, школа подготовки «вольников» и «классиков». Ее уникальность в том, что в будние дни борцы тренируются обычным порядком. Другое дело – праздники, во время которых, казалось бы, можно и отдохнуть. Ан нет. На гулянках наши борцы почему-то начинают ощущать особенную ответственность перед малой Родиной, которая выдвинула их на греко-римскую, вольную и курес-борьбу с другими племенами и народами. Патриотическую прыть спортсменов какое-то время пытаются унять друзья и родственники. А потом р-р-раз – и все вокруг становятся спарринг-партнерами, и профи от любителя уже не отличить. Во славу спорта ломаются шеи, руки, ноги, уши. Наши чемпионы куются везде: в избах, сараях, курятниках и предбанниках. От нашей любви к борьбе даже рождаются дети, если кто-нибудь под воздействием допинга схватится с противником противоположного пола.

– Еще рыпаться бушь? – спросил Санька.

– Буду! – заерзав под противником, выплеснул Вовка.

– Руку же сломаю.

– Пожалеешь.

– Неужто застучишь?

– Да не. Просто из строя выведешь – в одну каску пасти будешь.

– Резонно, – сказал Санька и отвалился от Вовки.

Борцы поднялись на бархан и очистили одежду.

– Не там тебе засада мерещится, – отдышавшись, сказал Вовка. – Посмотри на степь, потом внукам расскажешь, какой была. Все, что ты сейчас видишь – всему этому конец. Не от абаканцев, Сань. Москва сюда добралась. Помнишь, Ленчик говорил, что чуть копнет землю – и уголь там. Мы все смеялись – помнишь? В общем, здесь будут разрезы, добыча открытым способом. Через год здесь все будет в угольной пыли, черной станет степь. Докуда хватает глаз – черной. БелАЗами все подавят, ЖД-путями поизрежут. А фигли – инфраструктура. Информация стопудовая. Батя по своим каналам пробил. Всем хана. Всем ближним совхозам и КФХ.

– Допрыгались, – обведя степь злым взглядом, неизвестно к кому обратился Санька. – Прям хоть динозавров теперь ненавидь. Вот че, спрашивается, отложились тут? Другого места, что ль, найти не могли? Есть же Аскизский район, Таштыпский, в конце концов. Нет, им надо было именно в Аршановском сельсовете окаменеть… Че батя твой мозгует?

– А че мозгует… От угля налоги рекой потекут.

– А природа?.. Че с ней будет?! Че с «Сорокозерками» будет?! С журавлями теми же? Ты ж говорил, они в Красную книгу занесены. Где им потом летать?

– Сам говоришь – есть же Аскизский район. Таштыпский, в конце концов.

– Ага – щас, – буркнул Санька. – С тех районов нам хоть одного медведя дали?! Даже бурундука вшивого не подкинули. Или ты, мож, кедр таштыпский тут встречал? На всю степь – одно дерево, и то – тополь. Ни хрена они нам, Вова, не дали. Так с фига мы им журавлей должны подгонять? Да и не приживутся птицы там. Я у дядьки в Абазе одно время жил. Порожняк там, а не местность. Одна красота тупая. Кедры, кедры… Негде глазу разгуляться, в препятствия тычешься.

– Ты просто степняк до мозга костей, – улыбнулся Вовка и вздохнул. – Эх, если б тут сделали заповедник типа «Хакасского».

– Уж лучше тогда разрез, чем заповедник твой, – поразмыслив, заявил Санька. – Вот только бы чухнул, что здесь заповедник наметили – сам бы шахтерам звякнул. Ройте, сказал бы. Хошь – открытым, хошь – тайным способом. Сам бы с киркой возле ихних экскаваторов встал. За баланду бы батрачил. А че – ковырял бы уголь на растопку планете, и моя совесть была бы чиста, как бабкина изба перед Пасхой. А то, что рожа черная – это ерунда, узаконим банные дни не только по субботам и все. От заповедников же никакого обогрева ни для тела, ни хоть для души. Они заперты на замок. Нет, я все понимаю, что для детей природу сохранить надо. Только вот полыхнет «Хакасский» – пальцем не пошевелю. Потому что не работал я в нем, не ходил, не ночевал, ноги, извини, не отмораживал.

– А я бы встал на защиту степи просто так, хоть ничего в ней и не отмораживал, – легковесно и хвастливо заявил Вовка, как говорят не нюхавшие пороху юнцы. – Вот люблю ее просто.

– Так уж прям и люблю, – усмехнулся Санька. – Она его комарами шпыняет, пахать заставляет, а он ее вдруг полюбил.

– Да иди ты.

– А че красивыми словами разбрасываться? Такие слова – дупло: снаружи вроде дерево, а внутри – пусто. А то и осинник. Лучше бы по делу сказал, как можно тормознуть пришлых. Ты ж вроде как сам из них.

– Так-то есть способы, – сказал Вовка. – К примеру, в прошлом году рядом с Абаканом кремниевый завод хотели замутить, вредное производство…

…В 2009-м одна республиканская газета решила поднять рейтинг на антикремниевой кампании и тиснула разгромную статью «Но пасаран!» на первой полосе. После выхода еженедельника в печать все сразу зашло слишком далеко. И вроде бы ничего страшного для газеты не случилось. Она приобрела тысячи друзей и всего три врага. Но зато какие это были враги! Прямо былинные чудо-богатыри, которые махнут направо – улица, налево – переулочек. Про богатырей этих доселе в городе нет точных сведений. Поговаривают только, что силушка их таилась не в мышцах и что после поражения ушли они пробовать удаль в соседний регион.

Поначалу газетный главред, конечно, струхнул. Но у него все-таки достало мозгов продолжить антикремниевую кампанию просто потому, что врагов он уже нажил, а друзей мог и потерять. И пошли скакать статьи яркие, хлесткие, соленые – словом, из тех, которыми вытирают одно место в туалете только после прочтения.

В конце июня – начале июля по столице Хакасии прокатилась волна флешмобов. То тут, то там сговорившиеся подростки, выбрав место почище, замертво падали наземь, олицетворяя налетевшую бурей экологическую катастрофу. Оживали чернобыльцы только после того, как им надоедало валяться. Происходило это далеко не сразу. А что – полеживай себе за идею, нагнетай зеленые настроения.

А потом была Первомайка… Десять тысяч человек (это по скромным подсчетам прокремниевых СМИ), размахивая транспарантами и флагами, скандировали на главной абаканской площади «Нет кремнию!». Звучало это воистину как «Распни его!», и несчастный химический элемент проклял тот день, когда завелся в недрах Хакасии с желанием обогатить ее народ.

Активисты крыли с трибуны городские и республиканские власти на чем свет стоит. Один оратор, который потом повесился (по другому мнению – повесили), до того увлекся, что обвинил мэра в разведении парков, скверов и фонтанов. Так прямо и заявил: «Булкин превратил Абакан в черт знает что, в какой-то, простите, курорт!» И толпа поддержала оратора так единодушно, что даже ежу стало понятно: Абакан задумывался не как зеленый курортный, а как серый рабочий город. И только одна пятнадцатилетняя курносая пигалица шепнула подружке на ушко: «Зато мои дети будут расти в саду, их даже можно будет меньше воспитывать».

В тот день пришел на площадь и Вовка. Не от боли за будущее города – от субботнего безделья. Парень накричался досыта, так что в конце митинга даже охрип. Орал он просто так – от избытка жизненной энергии, от того, что орать было весело и радостно. В какой-то момент Вовка хотел прорваться на трибуну и сказать мэру пару ласковых, но не решился. Во-первых, стеснялся. Во-вторых, уважал градоначальника, на которого за двадцать лет у руля нарыли только один компромат и тот спорный.

После Вовка долго вспоминал одного человека – сотрудника корпорации «Лайф». Это был тридцатилетний наемник крупного капитала с ястребиным носом и глазами-буравчиками, центурион топ-менеджеров, несший с товарищами по когорте все тяготы и лишения после неудачного вторжения на территорию региона. Высокий и подтянутый, закованный в латы своего подразделения – черный костюм и белую рубашку с галстуком – он взошел на трибуну, как Дантон на эшафот. Не по приказу хозяев. Из уважения к «современно-русскому Козельску», как он потом назвал Абакан в отчете перед советом директоров корпорации.

Топ-менеджер говорил о рабочих местах, налогах в бюджеты всех уровней, социальной ответственности бизнеса и твердо верил в то, что говорил. Толпа, конечно, озверела и наверняка растерзала бы врага, если бы не камень, брошенный в менеджера одним из противников тяжпрома. Ранение спасло оратора от гибели. Булыжник попал ему в рот, став жирной точкой в предложении «Петровские реформы тоже принимали в штыки». В толпе – вздох сочувствия. От удара голова мужчины запрокинулась назад, но уже через секунду вернулась на место, как ванька-встанька. На глазах людей у гладко выбритого менеджера стала отрастать красная борода и клочками выпадать на белоснежную рубашку. Боли он не выдал. Мужчина обвел взглядом толпу, поводил языком в ротовой полости и, подсчитав потери, размашисто улыбнулся, знакомя абаканцев со звериным оскалом капитализма.

– Прошу простить, если теперь моя речь кому-то покажется несколько беззубой, – сплюнув крошево, сказал он и продолжил о петровских реформах уже в гробовой тишине.

Как же Вовка завидовал отваге этого менеджера! «Один против всех, и такой человек наш враг», – подумал тогда он. Когда менеджер закончил, прокуренный бас с площади сказал:

– Брат, слышь, прости меня! Но дети дороже – уходи!

– Нет, – был ответ. – Твои дети – люди. Мои – заводы.

– Сколько вам платят за ваших детей? – гневно спросила учительница начальных классов, кажется, из Хакасской национальной гимназии-интерната имени Н.Ф. Катанова (на правах социальной рекламы).

– Достаточно, чтобы спокойно сносить незаслуженные проклятья.

– У вас вообще есть мама? – серьезно осведомился двенадцатилетний белобрысый гаврош из-за частокола спин.

– Это к делу не относится, – отрезал менеджер.

Невидимый гаврош кивнул, явно прояснив себе что-то.

– А жена? – справилась студентка-первокурсница, завороженная статью стоявшего на эшафоте.

– А может, все-таки вернемся к кремнию?! – высек менеджер с таким раздражением, как будто был он не агрессором, а единственным деловым человеком среди дивизии пустомель.

– Хорош ломаться!.. Девчонка неспроста спросила!.. К черту завод!.. Давай к нам!.. Переходи! – забурлил демос.

– Не фанатик экологии, – честно ответил менеджер, и тут железный голос его размяк до бронзы, лицо раздвинулось в наивной улыбке. – Люблю производство, звук фабричного гудка, запах машинного масла. Кроме того – связан трудовым договором.

– Тогда убирайся! – взревела толпа, как обманутая любовница.

…Все это Вовка поведал другу…

– Н-да, – молвил Санька. – Если у воротил хотя бы пять процентов таких, как этот типок – труба-дело.

– Просто так не сдадимся, они тоже понесут потери, – заметил Вовка.

– Вы че-то не сильно понесли, когда сперли у нас степь.

– Мы корень жизни не трогали. Ты как пас, так и пасешь.

– Тоже мне должность. Мы ведь по-городскому типа дворников, так?

– Ну, типа того.

– А теперь станем шахтеры, все уматней.

– Вас не возьмут на разрез, туда спецы нужны.

– Ничего – и мы обучимся.

– Хлопотно вас обучать. Никто на это не пойдет.

– Я сам на это пойду. Шарагу по шахтам закончу.

– Давай, давай! Все с тобой ясно, Сашок.

– Только не надо вот этого. К нам не фашисты идут: вон – враг, вот – друг. Поэтому я пока кумекаю, че к чему. Вот с чего ты, к примеру, решил, что деревенских обломают с работой?

– Батя говорил.

– Кроме вас при базаре кто-нибудь присутствовал?

– А это так важно?

– Еще как… Одно дело, когда батя только сыну расклад дает. Он не будет скрывать правды, все, как есть, скажет. Другое дело, если при этом будет присутствовать левые, которые потом разнесут всем. Забыл, как это называется по-умному.

– Создание общественного мнения.

– Вот-вот – мнения… Можешь мне точно сказать, че батя говорил?

– Сказал, что аршановские алкаши не продержатся на разрезе и месяца. До первой зарплаты, короче.

– Врет твой батя все… Не протянут и двух недель. Канут с первым авансом.

– Не забывай, что аванс может прийтись на пятницу, – возразил Вовка. – Разрез – это уже городские правила, есть два выходных, это тебе не деревня. А до понедельника мужики успеют пропиться и проспаться.

– Ну и какая вероятность, что аванс на пятницу придется?

– Невысокая, да. Но ведь можно же условия олигархам выдвинуть: аванс и з/п – только перед выходными. А если работа посменная, то расчет после окончания смены. Надавить на это – и все!

– А ты уже почти за разрез, – улыбнулся Санька. – Или мне показалось?

– Сам-то тоже не определился.

– Может, определился, может, нет, может, тебя прощупываю, – прищурившись, сказал Санька. – Только мои карты вскрыты, а твои рубашками кверху лежат.

– Батя может получить за участки колоссальные бабки, – потупившись, сказал Вовка. – Это такие цифры, которые даже на алгебре не проходят, потому что в жизни не пригодятся.

– Другой разговор, а то про любовь к степи мне тут чесал, про заповедники.

– Но могут же пробросить! Не только батю – всех! В том числе – совхозников с их паями! Недооформленными! Говорил всем батя – нет ничего дороже земли! Каков бы ни был, а не скрывал! Оформляйте, говорил! Помогу, говорил! Когда достаточно участков набрал, ничего не скрывал! Себя забывал, только землю помнил! Посмеивались, не верили, по старинке хотели – на дурочка! Лучше бы сразу знать, что кинут батю, местных, всех! И действовать!.. Но есть в сутках такие минуты, есть в сутках, слышишь меня, такие минуты, когда я сдохнуть за степь готов! Как захлестнет волной – сил нет! Они, эти минуты полторы – столетия вмещают! Меня аж трясет, как Ленчика с бодуна! Мне как бы и плохо, как Ленчику! И хорошо, как фиг знает как! Как тому же Ленчику во время запоя! Я никогда не бываю так счастлив, как в эти минуты! Я только не умею их растягивать! Они у меня сквозь пальцы, как песок! Я не могу их удержать! Веришь?!

– Верю, – тихо сказал Санька. – Ну, что бывает такое и что нельзя удержать.

– Да и появляются-то эти минуты из ничего, из ниоткуда! – вновь заискрился наэлектризованный Вовка, как будто боялся, что больше ему не представится случая говорить на эту тему. – Когда теленок вымя сосет, к примеру. Когда ягнята в траве резвятся. Когда закатное солнце во все небо. Ну че к чему, да? – Вовка подскочил. – А вдруг полезен разрез будет! Ну, вдруг! Ну, не девяностые же – нулевые! Ведь заранее не определить, как бизнес себя поведет! Вдруг олигархи по уму сделают: работу дадут, зарплаты, социальную сферу подымут, за экологией проследят! Вдруг и власти на нашу сторону встанут! Не могут же – не звери же эти чиновники, чтобы целую деревню с такой местностью не за фиг собачий в пасть олигархам сунуть!

– Фиг его знает, – сказал Санька. – Позырим за всеми на первых порах, а там видно будет.

– Пока зырим, они тут ям нароют!

– Заровняем – не переломимся… А если вдруг что не так пойдет – свистим пастухов, седлаемся и прем в Абакан на Первомайку вашу.

– Схватят.

– Сперва пусть догонят, – оскалился Санька, обнажив плетень редких мелких зубов. – Погарцуем, бичами пощелкаем, заминируем отходы, обснимаемся на мобилы – и врассыпную. А потом все это дело – в Интернет ваш. Ты говорил, что там пока свобода.

– Менты лица запомнят.

– Платками закроем.

– Типа, ковбои? – расцвел Вовка.

– Да, но не ради игры, – осадил Санька. – Просто совпало так.

– А сейчас че делать?

– Спать, – был ответ под протяжный зевок. – Рубит че-то. Полдник обеда мудренее. Ветра нет. Можно.

– А почему мы о судах забыли? – укладываясь удобнее, спросил Вовка. – Зачем площадь, митинги эти? Через суд же можно – по закону.

– У судов – своя жизнь, у нас – своя, – весомо ответил Санька. – Накосячим – посадят, и довольно с них. Отбой.

9

Накрыв лица бейсболками, спали намаявшиеся парни: Санька – разбросавшись звездой, Вовка – свернувшись калачом. В это время на западе спарились воздушные массы разной температуры, и родился ветерок, который будоражит и гонит степной скот не хуже заправского ямщика. Это был не порывистый Том Сойер, а тихоня Сидди. Он аккуратно подошел к отаре и начал деликатно перебирать серебристое руно, словно девчонка. Спавший чутко Санька почувствовал легкие поглаживания по коже и дал себе еще двадцать минут – опасность была не явной. Это была не описка – грубая ошибка чабана. В полудреме он забыл, что этим летом ему поручили легкую на подъем и быстроходную породу овец.

Кто сталкивался с курдючной короткожирнохвостой, тот знает, что такое «дальнобойный рывок тувинки». Тут расписывать сильно не стану, потому что почти все из девяти моих читателей с короткожирнохвостой так или иначе знакомы. После посещения Малыги так вообще четыре дня искали «тарпановскую» отару, спали на седлах, ели с ножей, пили из копытных следов. Помнишь, Витек, как дорого нам обошлась гулянка на соседском летнике, когда все жаловались, что «че-то не цепляет»? Как провалились в сон? Как, продравши глаза, поняли, что «три миллиона рублей» ушли в неизвестном направлении? Как отливали друг друга колодезной водой, чтобы прийти в чувство? Как за минуту научился ты седлать? Как разъехались с мужиками от седого кургана на все четыре стороны, словно былинные витязи, давши себе слово не возвращаться, пока отара не будет найдена? Как несли потери, как те же витязи: кто – коня потерял, кто – себя, кто – и то, и другое? Но эта легенда, стартовавшая от стопки и ей же финишировавшая, в нашей рекламной повести не к месту. Нельзя ее на страницы выбрасывать, ибо уверен – многих прельстим. Одна встреча Андрюхи Тюкпиекова с лешим чего стоит. И это в степи-то…

Разве что Юльке Бочаровой надо рассказать, что такое есть тувинская короткожирнохвостая порода. Она ни разу в аршановской степи не была.

Так вот, Юлька. Когда в Хакасию завезли первые партии тувинских ярок, фермеры диву давались их неприхотливости, скорости, выносливости и необразованности в плане пастьбы. О необразованности подробней. Представляешь, эти овцы в горных районах Тувы высокую траву ни разу не проходили, не задавалась она им и в виде сена. Там ее просто нет. Так – двухдневная щетина из-под земли торчит и все; правды ради надо добавить, что калорийная. Для овечьей молодежи высокая трава представлялась чем-то вроде забора, и легче было прополоть местность, чем прогнать молоденьких ярок через заросли доброго пырея или ковыля.

А рывки, Юлька! Чабаны не имели возможности присесть. Все уже было смирились, что марафоны эти навсегда. Но прошло несколько месяцев, и сытные пастбища с народившимися ягнятами прибили повзрослевших овцематок к земле, как дождь прибивает пыль на шляхах. Петрами Великими и Василиями Блаженными зажили продержавшиеся первое время скотоводы Пети и Васи. Овцы стали плодиться и размножаться сами по себе. Утрирую, конечно, работы всегда хватает, но все же. Да и сбыт у наших фермеров наладился, когда Хакасия соседское мясо распробовала – тувинская баранина рассыпчатая и почти не пахнет при варке. Как говорят сами тувинцы: наша овца – овца, ваша – соляра.

О том, что такое вывезти короткожирнохвостую из Тувы – это вообще отдельная история. Диалог тебе один приведу, ставший чем-то вроде анекдота в среде наших фермеров и шоферов.

– Почем ярок из Тувы вывезти? – спросил фермер у дальнобойщика.

– Район?

– Монгун-Тайгинский.

– 20.000.

– А не жирно?

– А ты там был?

– Может, все-таки скинешь?.. Без работы же стоишь.

– Можно и скинуть… Со мной ты поедешь?

– Я.

– 19.900 плюс похороны за счет твоей жены.

И дело не столько в дорогах, Юлька, сколько в другом времени. Тува в отдаленных районах – это средние века, припорошенные двадцать первым столетием. Законы вроде российские, но с множеством неписаных подзаконных актов. Словом, и зарезать могут. В Урянхайском крае целые эпохи в гармошку собрались, как вереница машин в гололед. К примеру, рядом с традиционной квадратной юртой можно запросто увидеть привязанного коня и припаркованный джип. Стоят себе бок о бок, ждут, кого хозяин выберет.

Однажды из подобной юрты вышел паренек-скотовод и оседлал условный джип, проще говоря – современность. Ныне он известен всем как спасатель всея Руси Сергей Шойгу. В то время как все вокруг рушилось, кочевое министерство тувинца только закаливалось в бесчисленных огнях и водах, как дамасский клинок в кузнице. Если бы Шойгу доверили что-нибудь оседлое и в плане быта менее суровое, то не знаю, не знаю, Юлька…

Взъерошенные ветерком, поднялись овцы-застрельщицы. Похрюкивая (тувинки делают это почти по-свински), пригнув к земле горбоносые сайгачьи носы, они стали отходить от отары и опять возвращаться к ней, каждый раз прихватывая с собой с десяток-другой соплеменниц. Через пять минут овечий лагерь снялся с места.

– Подъем! – закричал Санька.

– Что? – вскочил чумной ото сна Вовка.

– Отара на хода встала!

– А кони где?

– Твою мать! – выругался Санька.

– И они?

– Но!

– Бинокль?

– С Орликом утопал!

– Ветер со стороны Шалгиново, Сань. Туда надо!

– Они ж не по линейке идут! Могли сместиться! К тому же кругом барханы – ни черта не видать!

Возбуждение пастухов сменилось растерянностью. Они топтались на месте, не зная, что предпринять. Санька увидел овцу, волочившуюся метрах в пятидесяти на одних передних ногах. Пастухи подбежали к ней.

– Зад отнялся, – склонившись к овце, сказал Вовка. – Моя любимая расцветка: напополам белая с коричневым.

– Второй сорт, – заметил Санька. – Надо, чтоб вся белая.

– Интересно, а как овцы сами друг на друга смотрят? Есть у них понятия «красивый – некрасивый»?

– Как будто спросить больше не о чем, – пробурчал Санька. – У него отара ушла, а он…

– Ну, ушла! И че теперь – застрелиться?

– Внукам моих правнуков теперь задарма вкалывать, а так-то ниче, конечно.

– Так-то мы вместе за отару отвечаем – напополам.

– Это радует, что где-то в районе правнуков все закончится, – произнес Санька. – Красота, говоришь… Нет в отарах всего такого. Есть течка и все. В этот время они все друг для друга – первый сорт. Самая паршивая овца без внимания не останется. А кончилась течка – стали безобразные. Хоть ты там Мисс степь 2010, барану по барабану.

Вовка поставил овцу на ноги, но она сразу завалилась на бок. Все ясно, подумал он, и криво усмехнулся. В его взгляде, как линь в реке, блеснула фамильная сталь Протасовых.

– Эту тут оставим, отара дороже, – произнес он сухо до наждачной ангины в горле.

– Ты че, Вов? – от удивления округлились глаза у Саньки. – К летнику ее надо.

– Не стоит с одной возиться.

– Больная же, Вов. Больная же!

– И че, что больная?

– Ну как че, Вов?! Ну как че?!

– Ты совсем уже? До стоянки четыре км по барханам.

– Барханы – это не только подъемы, Вов. Барханы – это и спуски, а с горы и поросенок – жеребец.

– Идем за отарой, все.

– Я не могу, – замотал головой Санька. – Не могу я.

– Не может он! – воскликнул Вовка. – Думаешь, мне не жалко?! У тебя матиша в школе есть?! Соображаешь, насколько тыща больше одного?! В Бейском районе – бешеные лисы, стая диких собак объявилась! Если отару порепают, разобьют на тыщу осколков, че говорить будем?!

Санькино лицо вдруг сделалось тупым и покорным. Это означало, что он согласен со всем сказанным и пойдет искать отару. Однако Вовка уже знал, что при видимой старательности, которую Санька проявит в деле, поиски будут специально провалены и подытожены с укором: «Лучше бы овцу понесли».

– Опять броню накатал, – сказал Вовка. – Где-то такой продвинутый, а где-то – тупень тупнем, хоть кол на голове теши.

– Так к стоянке? – победоносно улыбнулся Санька.

– Типа, у меня выбор есть. Местность все равно плохо знаю.

– Эт ниче, эт ниче, эт все фигня, – угодливо засуетился в речи великодушный победитель. – Скоро лучше меня все изучишь. Вот хоть батю твоего взять. Тоже ведь городской пять лет назад был. Байка тут про него ходит. Короче, на зимнике дело было, года два назад. Однажды пастухи хотели его надуть. Запрет, значит, был на пастьбу возле лесополосы, берегли траву на ближних подходах к зимнику, на окот оставляли. Как отара домой вернулась, батя твой с вопросом: «Где пасли?» Мужики ему: «За Бездонкой, как сказали». А он им: «Врете, тащите сюда вон того барана». Приволокли ему барана, а он вытаскивает ветку из шерсти и говорит: «В лесополосе отара паслась». Мужики заднюю: «Эта коряга век назад в руно попала». А он ее туда-сюда погнул на гибкость, а потом еще и кору содрал для верности, а там – молочная зелень.

– Да уж, мне до бати еще далеко, – вздохнул Вовка.

– Четыре версты по барханам, – подмигнул Санька. – Первым понесу, на плечи только взвали.

Выдвинулись по сорокаградусной жаре… Без ропота нес Санька свой живой крест весом в пятьдесят два кило. Пастух тяжело дышал. Его губы потрескались, глаза загноились. Тело чесалось от пота и шерсти. Сердце учащенно колотилось. Саньку тошнило от вонючего руна и мартеновской температуры, нагнетенной живым шерстяным шарфом. Овца вскоре обмякла, и ее вес увеличился. Она то и дело сползала, и Саньке приходилось подпрыгивать, чтобы выровнять ее на плечах. Делал он это бережно, чтобы зря не тревожить больную. Шли молча, с короткими привалами.

С каждым шагом идти было все тяжелее. Уставший от перехода, одуревший от жары и вони Санька несколько раз хотел бросить овцу и сделал бы это, если бы не шагавший рядом свидетель. Санька благодарил судьбу, что присутствие Вовки не дает ему сломаться, и одновременно злился на товарища за то, что не просит сменить, за то, что просто не поймет, если после такого марша и всех разговоров перед этим овца не будет донесена до лагеря. Смесь из противоречивых чувств была хорошим подспорьем. Она наливала мускулы силой. Потом в раствор из благодарности и злости замешалась еще и жалость к другу, шагавшему с виноватым лицом. «Знает, что не выдержит, обламывается», – подумал Санька, и ему захотелось ободрить товарища, не ущемив его самолюбия. Но в воспаленную от жары голову ничего не приходило, и к смеси разных чувств добавился еще и псих, на котором открылось четвертое по счету дыхание и осталось позади полкилометра.

– Саша! – не выдержал сгоравший от стыда Вовка. – Устал, поди.

«Как мамка назвал, – подумал Санька. – Если так дальше пойдет, Александром Василичем кончу».

– Хурда! – собрав последние силы, крякнул носильщик. – Весу ваще ни о чем, шагай да шагай.

– Да вроде справная.

– Че б ты понимал в животине-то. Дутая, а не справная.

– Все равно моя очередь.

«Вот че за гребень? – подумал Санька. – Делай, что можешь, и не выеживайся, степь же». Вдруг в глазах пастуха потемнело. Чтобы не упасть, он остановился и широко расставил ноги. Закружилась голова, и в нее, как в центрифугу стиральной машины, залетело яркое воспоминание и завертелось там…

…Наткнулись они с Вовкой две недели назад на камлавшего в степи шамана. Припрыгивая то на одной, то на другой ноге, разряженный в цветастые тряпки низкорослый хакасский мужичонка бубнил околесицу и бил в бубен. Накрапывал дождь. Все небо было затянуто свинцовыми тучами, ни одной голубой заплатки не проблескивало через хмарь. Понаблюдав за ритуалом, Вовка вежливо сказал: «Интересны, конечно, все эти традиции, обычаи и все такое, только нет никаких духов. Если сейчас в небе появится радуга, то она будет и то реальней». Санька, языческая душа, ядовито хмыкнул, мол, что ты вообще понимаешь. Но в этот момент налетел порыв ветра, тучи раздвинулись, как занавес в театре, засияло солнце, и огромная разноцветная подкова раскинулась над головами людей…

– Наносишься еще, – переварив этот случай, произнес Санька. – Не для того в степь послан.

– А для чего?

– Скоро за все ответишь.

– За отару-то?

– Дурак ты – за все.

– Как это за все?

– Если б знал, ты бы овцу нес. Быстрей всего набирайся – не рассусоливайся. Не овцу понесешь – бегемота. А то и слона. Хрен доучишься в шараге, это как пить дать. Черт – без вышки придется, – выругался Санька.

– Не понимаю.

– Твои проблемы, – отрезал Санька. – Поставь где-нибудь затесь, что с разрезом придут шабашники. Начнется резня между нашенскими и заезжими. Следующая зарубка – много баб незамужних в Аршаново, матерями-одиночками станут. Следующая – взрывы. Днем и ночью землю будут рвать, это стресс для животины. На окоте и то стараешься лишний раз в отару не заходить, чтоб маток не тревожить. Все как у людей: и молоко потерять могут, и в весе поубавиться. Про ветер запомни. Он с разреза почти всегда будет дуть на Аршаново, легкие деревенские выплюнут. Запомни, что быковать не надо, если воротилы на уступки пойдут. И самое главное: могут извалять тебя в полном дерьме. Все. И наши тоже. Тогда топай один. Потом поймут.

– Ты че мелешь?! – вылупился на друга Вовка.

– Хэзэ, – брякнул Санька.

Дальше пастухи шли молча. Они часто и шумно дышали. Их ноги заплетались. Парней одолевали мухи и оводы и мучила жажда. Напились они из попавшегося на пути болота, но это не принесло облегчения. Их замутило от вонючей и горькой воды. Вовку с желчью вырвало. Никакой жалости к овце у обоих пастухов уже не было. Осталась только инерция движения.

Вовка проклинал день, когда начал работать в степи. Несколько лет подряд он навещал ферму отца только как гость. Прокатываясь с одноклассниками на конях мимо пасущихся стад, фотографируясь на природе, всегда думал, что вот она – сказочная жизнь. Разве он мог предположить, что по вечерам зеленая брезентовая роба может стать пепельной от комаров, способных превратить в дуршлаг любую броню – стоит только материи где-нибудь плотно облечь тело? Что перегон скота – это не интересная возбуждающая скачка под щелканье бичей и крики напарников, а скучный, усыпляющий шаг в арьергарде бредущего поголовья. Что его, Вовку Протасова, обессилевшего после восемнадцатичасового рабочего дня, будут выталкивать в ночную, стегаемую дождем степь на поиски телочки, подбодрив в спину по-свойски: «Не переживай, паря. Со всяким случалось. К утру, даст Бог, найдешь». И что после ухода во мрак (а он так боится темноты!) никто не будет за него беспокоиться, чего не скажешь о телочке, в разговорах о которой мужики до облатки сотрут языки. Что можно получить нагоняй за то, что не напоил коня, а через два часа огрестись за то, что напоил. Что от непонимания и обиды станешь возмущаться, а тебя спокойно одернут: «Ты как маленький. Взмыленному коню воды не дают – угробишь».

– «Проклятая степь, – думал Вовка. – Проклятая жара, проклятые мухи. Ненавижу тут все, ненавижу!»

Санька увидел, как вдалеке, метрах в трехстах, выплыло из-за бархана молочное облако. Клубясь, оно двигалось навстречу. Наметанным глазом степняка Санька быстро вычислил, кому принадлежит отара. Усталость у него как рукой сняло.

– Ленча! – замерев, сказал он.

– Какой еще Ленча? – равнодушно промямлил продолжавший плестись Вовка.

– Не какой – какая!

– Да хоть никакая, мне-то.

В этот момент сбоку от парней выросла хакасская амазонка на белом коне в серых подпалинах. Красоты девушка была неописуемой. В прямом смысле, читатели. Вот уже второй час сижу на кургане перед тетрадкой и не могу подобрать слова, которые бы дали вам зрительный образ сельской прелестницы. Измаяла она меня, как и многих парней в округе. Кто-то в драках за нее без зубов остался, кто-то безуспешно покусился на собственную жизнь, кто-то рискует потерять отару из вида, как вот я сейчас.

И ведь мне не в чем себя упрекнуть. Еще спозаранку, до выгона скота, знал я, что дойду в рукописи до места, где выскочит на коне деревенская красавица. А потому нарочно приторочил к седлу словари Ожегова и Даля, чтобы помогли мне с эпитетами и сравнениями. Но то ли не там искал я, то ли зря мы с напарником пустили на розжигу бесполезные, на наш взгляд, буквы «х» и «э» – словом, ничего достойного Лены Аевой не нашлось. Чего греха таить – была мысль выложить сюда ее фото. Была да сплыла, потому как это нечестная игра, «не крикет», как говорят англичане.

Что делать – ума не приложу. Пожалуй, схожу ва-банк, а то уже овец не видать. Пусть читатели мужского пола представят свою первую любовь. Принцессы получились разные, согласен. Но думаю, что никто не разочаруется в своих Маринах и Олесях, если я постригу (наращу) их волосы до плеч и выкрашу в ядерную смоль с отливом. Может быть, для чьей-то первой любви и операция эта не понадобилась, кто знает. Далее – глаза. Сделаем их смородиновыми, с узким азиатским разрезом, насмешливыми и не накрашенными. Теперь попросим Марин и Олесь улыбнуться. В глаза сразу ударяет молочная белизна. Словом, зубы хорошие, как в плохих дамских романах c ахами и охами. На щеках красавиц будем выкапывать и закапывать неглубокие ямочки: улыбнулись – делаем две лунки под картошку, закончили улыбаться – присыпали лунки.

Читателям женского пола просто скажу, что Лена Аева им не конкурент. Сдается мне, что суждено ей прожить вдали от города, успеха, соблазна и всякой другой дряни, в которой вращаются ваши бойфренды, женихи и мужья.

Спору нет – описание девушки далеко от совершенства, зато оно с аграрным уклоном. Через молочные зубы пристегнуто животноводство, через картофельные лунки – растениеводство, через город – деревня. Словом, тон сельскохозяйственной повести выдержан. Не пришпилено, разве что, рыбоводство. Только не знаю, стоит ли его касаться – в Хакасии оно пока находится на стадии любительской рыбалки окуньков да пескариков. Но так и быть – привяжем и рыбоводство. Лена Аева не была молчалива, как рыба. Напротив – за словом в карман не лезла, потому что вращалась среди мужиков, которых надо было осаживать за сальные намеки и шуточки. За это ее побаивались, но все же любили – она была легкого и доброго нрава.

Появление чудного миража произвело благотворное действие на обоих пастухов. Как будто свежий морской бриз обдул их раскаленные тела. На душе у них мигом прояснилось.

– Изэн1! – энергично заговорил мираж. – Хайда2 путь держим?

– На кудыкину ферму, – грубовато поставил себя Санька, чтобы кое-кто не возомнил о себе.

Вот козел, подумал мираж, и хотел было пришпорить коня, но заинтересовался Вовкой. Повод остаться был тут же найден – больная овца. Ленча спешилась и подошла к животному.

– Бедняжка, – погладив овцу, ласково произнесла девушка. – Замучили тебя совсем.

– За своими смотри, – заметил Санька.

– Дурак! – вздернув носик, сказала, как отпела, Ленча и обратилась к Вовке: – Ей срочно антибиотик вколоть надо, а вы ее по жаре тащите. На коне разве отвезти не могли?.. Кстати, где ваши кони? И отары не вижу.

Санька незаметно метнул взгляд на Вовку и провел рукой по горлу: мол, расколешься перед этой – пеняй на себя.

– Отара в ложбине отдыхает, кони при ней, – соврал Вовка. – Просто решили прогуляться, достало весь день в седле.

– Все же лучше быстрее отвезти бедняжку, совсем плоха, – посоветовала Ленча. – Берите моего коня, если хотите.

– Наша овца! – резко выпалил Вовка. – Хотим – на себе несем, а захотим – глотку вскроем. Была овца – станет баранина.

Читатель, наверно, уже успел упрекнуть парня в жестокости. Между тем Вовка просто находился под сильным впечатлением от девушки. Насколько она была красива, обаятельна и женственна, настолько ему хотелось быть твердым, сильным и мужественным. Но парню лишь недавно стукнуло семнадцать. Понятия о мужских началах в нем еще не выкристаллизовались, поэтому и занесло его не в ту степь, да конкретно. Увидев, как девушка вздрогнула от его слов, как болезненно исказилось ее лицо, – Вовка возненавидел себя.

– У этого рука не дрогнет – Протасова сын, – вдобавок усугубил Санька, приревновавший девушку к другу.

В это время людей обступила отара так отара по количеству и качеству овец. Это было оливье из разных пород и возрастов – Ленча пасла частный скот. Однако режущей глаз пестроты не наблюдалось. Наоборот, казалось, что каждая овца – часть мозаики в детском калейдоскопе, который как ни крути, а всегда выйдет красивый узор. Об ухоженности поголовья и говорить не приходится. Во всем чувствовалась заботливая женская рука. Отличить ярочек от барашков можно было не только по стрижке, но и по алым и голубым бантикам, привязанным к шерсти. Особую категорию составляли валушки – кастрированные барашки. Эти носили на спинах синие банты в красный горошек. Ленча особенно любила и жалела евнухов, потому что не все удовольствия были им доступны. Кроме того, кастраты первыми шли на мясо. Ни одну овцу Ленчи нельзя было назвать моделью. Жир и мясо – вот два слова, отражавших суть девичьей отары.

Ленча вскочила на коня. Она была подавлена.

Совесть поедом ела Вовку.

– Лен! – не выдержал он.

– Да, – обернулась девушка.

– Прости меня!

– Не меня, то есть не его – нас! – засуетился Санька.

– Мальчики! – только и вскрикнула Ленча и была такова.

Пастухи пошли дальше в хорошем настроении. Овцу нес Вовка. Стоило парням вспомнить о Ленче, и улыбки озаряли их лица.

Тем временем видео о родах благополучно доехало до Абакана и выбросилось в Интернет, не как рыба на берег. Благодаря рассылкам и скачиваниям, оно быстро перешло границы России в нескольких местах и начало победоносное шествие по континентам, заглядывая во всякую страну, где словосочетание «всемирная паутина» звучит чаще словосочетания «бусы вождя».

Пастухи очень бы удивились, узнав, что два энтузиаста уже начали переводить их речь на язык басков и даже успели затроить, будучи не в силах состыковать степной ландшафт с репликой: «А не шли бы вы все лесом».

Не меньшее удивление вызвал бы у Саньки с Вовкой тот факт, что принятые ими роды вызвали раскол в сообществе акушеров. Автор наверняка рассказал бы, что послужило тому причиной, если бы его не поразило совершенно другое обстоятельство. Обычно партии и общественные группы раскалываются на две-три части, так вроде как принято. Однако в нашем случае раскололись на семь. При этом четыре осколка приняли сторону пастухов, один занял нейтральную позицию, еще два предали юных акушеров анафеме.

Не обошлось и без национального вопроса. Кинокритики старой школы были возмущены тем, что главную роль в степной ленте сыграл азиат, а не европеец. Консерваторы от киноиндустрии требовали все переснять, а именно:

1) сделать супергероем Вовку;

2) переозвучить текст на американский английский;

3) изменить пол и возраст новорожденного.

Если в Интернете в основном фигурировал Санька, то в устных рассказах гремел Вовка. Их смысл сводился к тому, что в хакасской степи объявился крайне мужественный батыр, обративший в бегство (по другой версии, замочивший) известного на всю степь быка Короля. Тут, пожалуй, сразу к примеру.

Койбальская степь. Урочище Солонцы. В пятидесяти четырех километрах от местонахождения наших героев.

– Гришака, по-твоему, врет про аршановского пастушка?! Врет, по-твоему?! Врет, да? – напустился щуплый ветеринар Лившиц на своего друга, ражего комбайнера Заливашко, как тойтерьер на сенбернара. – Как же! Ага! Перед смертью, поди, не врут!

– Че ж ты Гришаку раньше срока хоронишь? – покачал головой Заливашко. – Мужику сорокета нет. Поживет еще, поплатит кредиты.

– Людка про его шашни с бухгалтершей прознала. На всю контору блажила: «Молися, вымпел переходящий и обладатель твой!»… Ох, не будет Гришаке жизни! Суток мужик не протянет!

– Мож, выкарабкается еще.

– Куда там – рак у него!

– Ну, это знаешь, – отмахнулся Заливашко.

– Че знаешь?! Че опять не слава Богу?!

– Через бабу вперед крякнет, вот че, про рак мог и не упоминать.

– Дубина, я ж только для пущей верности про рак-то! – рассердился Лившиц. – Для контрольного, так сказать, выстрела!

– Лишнее, говорю, – спокойно настаивал Заливашко. – Гришака и после Людки не жилец. Вот если б ты с рака рассказ повел, то Людку надо было для контрольного выстрела подтягивать, а так…

– С рака тебе? – перебил Лившиц.

– С рака, с рака.

– Все у тебя к одному сводится! Значит, не веришь, что пацан одной правой производителя уложил?

– Это опять же смотря куда бил.

– А не все ли равно?

– То-то и оно.

– По-твоему, так даже не герой он вовсе. Так, да? Так?

– Выходит, так. Если в оное место попал, тогда просто грамотный, можно и силу особо не прикладывать.

– Дундук ты! В какое еще место?

Заливашко указал. А Лившиц возьми и тюкни товарища в указанную точку костяшкой указательного пальца со словами: «Че ж не падаешь на четыре кости, знахарь? А ну-ка рухни на практике в доказательство теории!»

Тем временем Санька и Вовка с горем пополам вскарабкались на Сторожевой бархан, с макушки которого уже были различимы сборные загоны летника. Ребята почувствовали прилив сил. Впереди был дом. Пастухи испытывали ровно то же чувство, какое горожанин испытывает при въезде в родной район. На площади в три квадратных километра каждую пядь земли они знали на копытный или ножной ощуп, суслика – по имени-отчеству. В самом центре равнины, раскинувшейся у ног ребят, стоял ржавый вагончик и два деревянных загона без крыш. К этой не развитой, но до боли родной инфраструктуре на радостях и припустили пастухи.

– Сань, слышь, че-то овца вообще не шевелится, – сказал Вовка, притормозив у подножия Сторожевого бархана. – Укачало, поди.

– Сдохла, – был преспокойный ответ.

– Ни фа се, – аж присел Вовка. – И долго я труп тащу?

– С километр где-то.

– И ты молчал?!

– А че… Тут хоть заорись.

– Нет, а нафига я волоку дохлятину?!

– Для отчетности.

– Какая, твою мать, отчетность?!

– Твоего отца, – поправил Санька. – За каждый труп – отчет. Не забыл? Ну, типа, не продали, не пропили, не прожрали.

– Ну я же тут!

– И че?

– Я его сын! Я сам себя не обкраду!

– А вдруг ты со мной в сговоре.

– В каком еще?

– В преступном.

Психанув, Вовка сбросил овцу с плеч и пошел прочь.

– Стоять, – сказал Санька. – Вернулся и поднял.

– Еще чего.

– Тогда скажу твоему бате, что овцу пропили.

– Ты спецом?

– А как еще!.. Впредь бушь знать, как команды твоего отца отражаются на хребтах пастухов.

– Окей! – закричал Вовка. – Овцу донесу, но не для отчетности! Не для отчетности, понял, да? Собакам скормлю!

– Не скормишь, – улыбнулся Санька.

– Скормлю!

– Не скормишь.

– Увидишь! – бросил Вовка.

– Хапнут крови – отару начнут рвать. Ну так как?

– Чтоб ты сдох!

10

Скрестив ноги, перед вагончиком сидел кряжистый дед с узкими щелками выцветших глаз и клиновидной азиатской бородкой. На нем была бежевая, подпоясанная синим кушаком хакасская рубаха, казацкие штаны с красными лампасами и яловые сапоги. По цвету и морщинистости лицо старика-хакаса напоминало растрескавшуюся от засухи почву Черноземья. На вид ему было лет семьдесят. Он плел бич.

Санька и Вовка стояли перед стариком, опустив глаза долу. Они мяли в руках бейсболки и молчали, не зная, с чего начать.

– Дед, – наконец, решился Санька.

– Ну, – помолчав, ответил старик.

– Отара, дед.

– Иди за грибами… С картохой пожарим.

– Но дед!

– За шампионами, сказано.

Санька не заставил старика повторять трижды.

– Дед, – приступил Вовка, когда друг ушел.

– Ну.

– Дед, ты, видно, Саню не понял…

– Отара?

– Но.

– А говоришь, не понял. Картоху иди чисть.

– Но дед!

– Шуруй, шуруй.

Пастухи ели молча, без спешки, дед не любил ускорений в этом деле. Юношество успокоилось. Рядом с многоопытным стариком, хранившим невозмутимость, потеря отары стала казаться парням уже не такой страшной. По грязному поту на коже пастухов хлюпала нахальная босоногая мухота. Обедали в вагончике на колесах, нехитрое убранство которого берусь описать с большим удовольствием. Дело в том, что раньше он принадлежал нашему крестьянско-фермерскому хозяйству. Мы с товарищами прожили в нем одно счастливое и два тяжелых лета. Потом продали его «Тарпану» со всем скарбом. Хороший такой вагончик. Утепленный. Внутри – печка-буржуйка, драный диван, обеденный стол у окна с видом на загоны (всегда с видом на загоны, кому бы ни принадлежал), двухъярусная кровать с армейскими одеялами. На стене – политическая карта мира, грамотно загаженная мухами-славянофилами: в США черные точки – где попало, в России – исключительно в местах нахождения городов и деревень – как существующих, так и будущих. Не забыла мухота обозначить на территории РФ и места залегания полезных ископаемых – как разведанных, так и нет. Словом, ни одной праздной точки.

Плотно отобедав, стали пить чай, пошвыркивая: пацаны – с молоком из-под Марлоски, дед – без забелки.

– Ты-то куда смотрел? – обратился старик к Вовке.

Парень опешил. Дед впервые отвел ему главную роль в пастьбе. Вовка был польщен. Санька, почуяв потерю позиций, набычился.

– У нас это – такой день выдался, такой день, – пролепетал Вовка, задыхаясь от счастья, на миг забыв, что старшим он стал в проблемное время. – Городские эти, роды, скот отовсюду лез.

– Не мямли, – вернул дед на землю.

– Так-то я там тоже был, – напомнил о себе Санька.

– Не с тобой разговор, – отбрил старик.

– Отрубился я, дед, уснул как убитый, – твердо произнес Вовка.

– Не только ты! – опять влез Санька.

– Только я.

– А я, по-твоему, что делал?

– Ты бдил.

– Если я бдил, как тогда отара упорола?!

Выходила нестыковка. Внимательно наблюдавший за разговором дед, посмеиваясь про себя, одобрял поведение младших товарищей. Потеря овец его не особо тревожила. На его длинном пастушьем веку пропаж и находок скота было почти поровну. Если бы не лихие люди, вода да волки, то дебет с кредитом сошлись бы полностью.

– Докладать наверх будем? – открыл дед совет в Филях.

– По-хорошему надо бы, – начал Санька. – Нас, конечно, вздернут, но сначала людей подкинут. Надо скопом на степь наваливаться, цепью прочесывать, – пастух сплюнул. – Блин, жаль не перекрытые! Хоть за водярой заряжайся!

– Вот че к чему? – сказал Вовка.

– К тому, что люди не поймут, – объяснил Санька. – Как можно по трезвяни тыщу овец прозевать? А так бы сказали – залили шары и приспали отару, как пьяная Зинка своего ребенка. Под градусом все можно, общий это грех, родной. А другие отмазки не проканают. Начальство меньше распекать будет, без базара, но люди… люди – нет, не поймут. Синька – первый адвокат на деревне. Ей хоть вор, хоть убийца, хоть насильник, хоть кто – она всех подчистую отмажет. Никто потом камня не бросит. Для виду, конечно, покостерят, но в душе простят, посочувствуют даже.

У Вовки по спине пробежал холодок, взъерошивший волосы.

– Ты, случаем, не того, крыша не потекла? – осведомился он. – Синька – это отягчающее. По закону даже!

– А по сердцу, Вов? – тихо спросил Санька.

– Вот это да-а, – покачал головой городской, брови его поползли вверх. – Ты ведь шутишь? – Он посмотрел по сторонам в поисках свидетелей неслыханного. – Это ведь такой КВН из-под печки, да?

– Куда там, – горько усмехнулся Санька и как-то разом спекся, голос его упал. – Чабан без поголовья. Всадник без коня. Какие, нафиг, КВНы?! Только бухло теперь и спасет. Вот на дух не хочу, а силком залью – один для меня выход! У нас, у хакасов, иммунитета на водяру нет, дураками в пьянке делаемся прямо по науке. Скажут, зашибись, что еще не зарезал кого. Короче, сразу говорю – трезвым на людях не появлюсь.

– А я?! – воскликнул Вовка. – Мне что делать?! Обкуриться?! Упороться?! Дед, почему молчишь?! Что он мелет такое?!

– От стыдобы буровит, голый он, – молвил старик.

– Сань, ты вообще откуда? – обратился к другу Вовка.

– А ты, Вов? – задал встречный вопрос Санька.

Помолчали, наполнив перерыв табачным дымом, не стесняясь деда.

– Решайте все сами, – взял старик самоотвод после перекура. – Стар я на дальние переходы, обузой буду. Да ведь и КРС остался, за ним приглядеть надоть. А отару найдете, такой мой сказ. Можете несколько голов на выходе не досчитаться, а отара отыщется – не канет. Овцы держатся кучно, сами в курсях. Попробуй в поле одну отбить – время даром изведете. Ну, лихой человек отщипнет от цельного, болота дань возьмут, еще какая напасть, а цельное никуда не денется. Людей в полях поспрошайте, на то и язык во рту. Кто-нить обязательно видел, подскажут. Края у нас на глазастых людей знатные. А ежели чего – скотину свою продам, домишко, покроем недостачу. Не жил богато – неча начинать. За это не терзайтесь. Может, еще и обойдется все. Не маленькие вы уже. Да и не зима вьюжная – июль в зените. Я семнадцати годков уже десять лет, как отпахал, сызмальства со скотом. Война…

11

Собирались в дорогу. Парни набивали вещмешки провизией, теплой одеждой и держали совет. Постановили на подмогу никого не звать – покосы в разгаре. У людей в страду каждый солнечный день на счету, отрывать их от работы нельзя. Да и времени много уйдет на сборы. Сотовые сели (Вовкин так вообще барахлил после озерного нырка), зарядить их можно было только на летней дойке, а это четыре километра по пересеченной. А потом пока дозвонишься до соседей (что не факт вообще), пока растолкуешь им ситуацию, пока дождешься расшвырянную по всей степи пешую и конную помощь – часы и часы утекут.

Пока пацаны собирались, дед шаманил над картами озер. Был он заядлый рыбак, на дух не переносивший лов на сети и по-своему приучавший мужиков к удочке. Собираясь на смену, старик обязательно наведывался в совхозную контору и просил распечатать ему подробные карты окрестных озер в десятках экземпляров. Далее затаривался пятком мешков отрубей, мешком зерна и ехал на работу. В свободное время рядом с вагончиком готовил приманку. Для этого брал мучные отруби, замешивал их с заранее распаренными зернами, катал из этой массы шары и при случае разбрасывал подкормку на озерах под нужное словцо. Затем на картах обозначал православными крестиками места силы. Рыбаков через вагончик проезжало порядочно, им и раздавал «рыбные» листы. Условия у старика было одно: никаких сетей. Мужики из корневых слово держали, так как ехали не за карасем да карпом, а отвести душу. А браконьеров дед вычислял сразу по чересчур бесцеремонной или, наоборот, хитро-мудро-интеллигентной манере себя подавать. Иной раз не ленился и с инспекцией на озера выехать. Увидев бесчинство (что редко случалось), не корил, лишь бросал «Эх, вы-ы-ы» и оставлял шабашников наедине с совестью.

Перед уходом дед не стал запирать вагончик – лишь на проволоку дверь привязал, чтобы от ветра не хлопала. На столе рядом с аккуратными кипами карт с рыбными могилками была оставлена записка:

«Мужики!

Берите карты (кому какую надоть) и рыбальте с Богом. Жор у рыбехи нынче так себе, аппетита у нее нуль с минусом, берет она в основном на тесто, проверено. Сетехами не балуйте, динамитом не промышляйте – грех. Если кто забыл соль иль спички – ищи в ящике под кроватью. Подбросите нам с пацанвой крупы ли, вермишели или какой другой твердый припас – мы не гордые, будем рады. Разжился бы и табачком. Так-то ничаво, да мои разбойники покуривать зачали, таскают втихаря «Примы» мои. Не знаю уже, куда прятать – Санька везде найдет, нюх у подлеца отцовский. А картошки и лука нам – спасибо – не надо, урожай в прошлом годе добрый был, грех жаловаться. Вернемся ли сегодня с ребятами, нет ли – не ведаю, небольшие загвоздки. Оставайтесь с ночевкой, кому приспичит. Дрова под вагончиком.

Дед Архип»

Прощались…

– О плохом не думайте, а то беду накличете, – напутствовал старик. – Пока она ведь что, отара-то? Пасется она. Сытая, привитая, постриженная, в креолине купаная. Вольготно ей сейчас. Куды хочет – туды бредет, травку подходящую выбирает. Без человека ей даже сподручней: никто не тревожит, не заворачивает, направление не задает. Это она ведь только для нас потерялась, в трех наших головах, а для самой себя – нет. Хорошо ей на вольном промысле. Самоуправство у нее там образовалось: ведуньи полковниками стали, матки – сбоку, ягнятки – по центру… Ну, с Богом!

– Бога нет, – брякнул Санька. – Фигня все это. Его придумали для олигархов, чтоб простой народ в кулаке держать, чтоб не рыпались и свое место знали.

Где это Санька вычитал, выслушал или высмотрел – покрыто мраком. Не беда. Должна же быть хоть какая-то тайна в легенде, а то все как в степи – на ладони. Дед словил в траве кузнечика и предложил атеисту:

– Ну-ка состругай мне такого же. С такими же ногами-циркулями да кишками в нитку. И чтоб сердечко с точку. И стрекотал чтоб мне в траве, жопкой двигал, скакал козленком, а не Тимошкой валялся. Состругаешь – Бога нет, ты над всем хозяин.

– Ага, пусть сострогает, – поддакнул Вовка и сразу получил от деда подзатыльник.

– Не подсирай, негоже, – сказал старик, перекрестил ребят и, сгорбившись, подался к коровам.

Отправились в путь и парни…

Читатель, ты когда-нибудь шагал налегке? Ну, когда нет у тебя в подчинении ни овец, ни КРС, ни свинства, и ты сам по себе? Сладостное, доложу тебе, ощущение. Год в степи поживи – как болид залетаешь, ручаюсь. И главное – без устали. Может, и навалилась бы усталость, но Бог для такого случая специально ночь придумал. В степи, например, она часто густая, поневоле приходится ложиться на боковую. Словом, кромешная мгла быстрее настанет, чем ноги у тебя сдадут.

А если в городе тебя, читатель, тьма настигнет – не беда. Рассчитывай на то, что свет вырубят. У нас в Абакане с этим прямо беда – редко без электричества сидим. И все фонари на улицах, как назло, горят и только кое-где подмигивают. Хоть бы уж в бурю при свечах предков вечер скоротать, так нет же – махом порванные ЛЭП заштопывают. Дал же Бог мэра. У всех мэры как мэры, а у нас – не приведи Господь. А все потому, что понаехал он к нам из Томска и давай волчьей масти город в ренессансные цвета размалевывать, Рафаэль нашелся. А че – не свое же. До того докатились, что на кухнях посудачить не о чем, темы перевелись, только благодаря управляющим компаниям и не онемели.

Но это еще Бог с ним. Томский варяг детство мое похерил, а такое не прощается. На болоте в четвертом микрорайоне, где раньше устраивались сечи между потешными полками окрестной пацанвы, выстроил градоначальник Преображенский кафедральный собор и разбил парк с фонтанами, скульптурами, клумбами да лужайками. Там, где прежде ковались бойцы для Чечни и Колымы, раздавались крики и стоны – теперь резвятся ребятишки, звучит заливистый смех. Кем-то станут новейшие эти дети? Поэтами? Художниками? Врачами? Учителями? Священниками? Не иначе… Бывало, гуляем с Малыгой по дорожкам Преображенского, и я скажу: «А помнишь, брат?» Ничего не ответит на это Малыга, только вздохнет да волосы своему вихрастому потомку взъерошит.

До переезда в степь хотел я купить машину, а теперь ни к чему мне она. Пешком в городе передвигаюсь быстрее автобусов и троллейбусов. Закалка, читатель. Разве что автомобилям несколько минут проигрываю. Вижу, как ты подумал, что общественный транспорт по катетам ездит, на светофорах время теряет, в пробках, на остановках, пока бабушки на подножках корячатся, а автор наверняка использует гипотенузы и нигде не стопорится. Врать не буду – так и есть. А тебе что мешает сэкономить воздух для города и четырнадцать рублей на карманные расходы?

Но это я все для красного словца, читатель. Чтоб ты меня умом, честью и совестью эпохи считал и все такое. Улыбнись. У меня ведь просто денег на тачку нет, все в кабаках спускаю, когда из степи вырываюсь.

В абаканских барах очень любят твоего нескромного слугу девушки и хозяева заведений. За деньги. Зовут его там не пастухом, а на американский манер – ковбоем. Это – бесплатно.

У барных стоек я вдохновенно лгу про романтику прерий и баснословные прибыли от продаж скота. Так поднимаю престиж животноводства. Мозгами меня Бог не обделил, имею за плечами экономическую вышку – словом, верят мне. Согласись, читатель, легко подпасть под обаяние одетого по последнему писку, сорящего деньгами специалиста по пиар-технологиям.

Масса добрых молодцев и красных девиц повелись на мои басни, оставили город и врюхались в сельское хозяйство. Несладко им потом пришлось, многих земля отторгла, но были среди городских первопроходцев и такие, которые пустили дубовые корни на застолбленных гектарах и составили славу подростковой, но жадной до успехов дотационной республики. Короче, я по-своему финансирую аграрный сектор и, между прочим, теряю на этом здоровье. Поди никто не осудит мои методы. А осудит кто – я не в обиде. Пашни пустуют, пастбища. Им пионеры нужны. Никто не умрет, если попробует стать крестьянином, скорее – подтянет здоровье. А главное – скучно мне в сельской местности. Я человек общительный, а степь в плане людей разрежена. Бывает, сутками молчком, или лошадиный язык разучиваешь. Подтягивайся, короче, кто может…

Налегке молниеносно перемещались парни, внимательно смотря по сторонам: Санька – на запад, Вовка – на восток. Остановились на границе Алтайского и Бейского районов, на родовом кургане Санькиных пращуров – Арши. Открывшийся впереди пейзаж был все тот же. Тот да не тот. Трава в незнакомых местах показалась ребятам не густой, а реденькой; суслики – не веселыми торчками, а вражьими разведчиками; небо – не крышей, а ситом (с востока подволакивало).

Несмотря на переход границы, парни чувствовали душевный подъем – словно в набег шли. Органы чувств обострились, мозги заработали быстрей и качественней. Пастухи отнюдь не чувствовали себя мурашами на просторах. Повторюсь – в степи живет не так много людей, каждый кочевник на подкорке ощущает себя полновластным хозяином обширных зеленых владений, а не серо-бетонных квадратных метров, как горожанин. Отсюда и гулливерство степняка. Он наравне с весенним разливом рек, летними палами, зимними буранами. Вон хоть у Михи Иптышева спросите, он подтвердит. Кто такой? А приезжайте, и познакомитесь. Этого мужика и через сто лет застанете. Пять раз разбойника хоронили, в 2009-м сам к нему с венком приходил, долго жить будет. Светлая душа. Как соскучится по всем – пускает слух о своей кончине, другим-то способом народ ведь не соберешь. Зато после чудесного воскресения такой сабантуй, что свадьбы бледнеют, Тун Пайрамы детскими утренниками смотрятся.

(Окончание следует)

Алексей ЛЕСНЯНСКИЙ

1 Здравствуйте (хак.)

2 Куда (хак.)


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *