Пятница, Сентябрь 21, 2018

  /  Погода в Абакане

Главная > Журнал > Наталья Меркулова. «Больно до сих пор»

Наталья Меркулова. «Больно до сих пор»

Больно до сих пор

Мелькают голые пятки цыпкастых детских ног. Непослушные штанишки, потеряв поворозочку, предательски сползают, чтобы стреножить и повалить на землю. Острые, как жесть, листья колючек стеной встают на пути, хватают и рвут рубашонку своими пересушенными на солнце зубастыми бутонами. Вырвавшись из колючих объятий, попадаешь в расхлябистую болотинку с высокими бородатыми кочками. Там ноги будут проваливаться в чавкающей грязи по колено, намекая, что могут застрять в ней навсегда. И руками не поможешь, не раздвинешь преграды на пути, не ухватишься за спасительную рогозу. Руки заняты арбузами. Их два – не по июлю холодные, гладкие, тяжеленные. Они не лежат спокойно, изо всех сил прижатые к животу, а выскальзывают, стараются упасть, чтобы расколоться и похвастаться своим сахаристым красным нутром.

В этот раз все заканчивается благополучно для меня и для арбузов к превеликой радости малышей, с трепетом ожидающих на солнечном глинистом бугре. Отсюда, со стороны деревни Чубаровки, видна вся длинная боковина склона, сбегающего к речке, занятая арбузным полем, бахчой то есть.

В начале лета круглые зеленопупики не видны сквозь листву – наступишь, раздавишь и не заметишь. Но дневное солнышко, ночные дождики и курский чернозем свое дело знают, и вот уже полосатые глобусы притягивают ваше внимание не меньше, чем одноименное школьное учебное пособие.

Все ребятишки в это летнее время, несмотря на каникулы, увлекаются арбузной географией. Так и хочется поискать на их искристых боках материки и страны.

И все бы получалось на четверку, а может быть, и на пятерку, если б между вкусных полосатых планет не маячили грозными пиками два островерхих плетеных шалаша с пьяными сторожами внутри. Шалаши шалашами, сколько их по лозам у речки Радутинки нами построено – для отдыха после вкусного набега на сады, для увиливания от скучного урока в школе, для укрытия от навесного дождя, внезапно поймавшего на пескариной рыбалке и хлещущего по загорелым бокам. В этих черных загадочных шалашах поселились существа пострашнее тех чертей, о которых плели сказки словоохотливые старушки на деревенских лавочках по вечерам. Существа вечно пьяные и от этого страшные вдвойне. Они не горланили песни, поймав сивушный кайф, не бродили по полю, заплетая непослушные ноги в арбузные плети. Большую часть своего рабочего времени они спали, храпя так, что бредущие по дороге лошади испуганно прядали ушами и переходили в галоп, стараясь расстаться с мешающей телегой.

Момент превращения арбузиков в арбузы взрослые дяди, отвечающие за количество и качество урожая, никогда не пропускали. Трезвые головы и руки в ту пору были очень нужны на бескрайних полях и бессчетных коровьих фермах. Поэтому подобрать охранников из числа местных жителей было трудновато: слишком добрыми они были и в трезвом и тем более в подпитом виде. Поэтому приходилось нанимать, как тогда говорили, «варягов», чужих для деревни людей. Вот и забредали в наши края заезжие гастролеры, желающие подзаработать и отдохнуть на зеленом арбузном поле. Из них получались отменные сторожа. По причине великого земного притяжения они не имели возможности далеко отходить от своего шалаша. Они были совершенно неподкупны, так как у арбузолюбивой малышни не было для этих целей ни денег, ни самогона. Тем не менее, по непонятной нам причине у сторожей всегда находилось что выпить и чем закусить. В выпивошно-опохмелюшном деле сторожа были большущими мастерами, необычайно устойчивыми к количеству выпитого. Хмель лишь ненадолго поселялся в их всклоченных головах.

В любое время можно было ожидать их появления из шалашного полога. А наличие у сторожа одностволки с прикрученным медной проволокой прикладом делало вылазку на арбузное поле настоящим военным походом.

Так вот, представьте себе теплый последождевой день. Мокрые листья лопухов липнут к босым ногам, будто пытаясь удержать от глупого поступка. Но на взрыхленном ямами глинище у дома дяди Павла столпилась и с надеждой смотрит на тебя чубаровская малышня. Они верят в твое везение и заранее облизывают порыпанные пекучим солнцем губы. И ты обречен совершить почти гагаринский полет к арбузным планетам.

На счастье, оба сторожа сползлись для продолжения бутылочной беседы посреди поля, используя вместо табуреток два больших и крепких арбуза. Беседа под звон стаканов обещала быть долгой и сердечной. А это придавало уверенности, и ноги сами вынесли меня на солнечный арбузный бугор. С выбором самых спелых арбузов можно было не спешить. Ведь об окончании пирушки оповестит свист одного из малышей. А ты коленочкой слегка придавишь понравившийся арбуз, и тот в ответ потрескивает звонко, мелодично. И в напарники к первому арбузу подобран не худший. Осталось покрепче прижать к груди – и домой, через природные преграды!

Свист раздался одновременно с появлением сторожа из ближайшего шалаша.

А кто же там, посреди поля? Мои удивление и страх оказались безграничными. Ноги вышли из подчинения. Сторож был очень пьян, но не промахнулся. Заряд соли крупным градом изрешетил штаны и будто завел внутри моего тела реактивный двигатель. Я мчался с поля без дороги, сбивая по пути колючки и кочки. Путь не помнил, боли не ощущал. Остановили друзья, ухватившись за подол рубашки. Отдал чудом не уроненные арбузы и рухнул на глинистую землю. Окружившие меня мальчишки и девчонки смотрели с восторгом и невиданным уважением. Это вернуло меня к жизни и заставило взяться за нож, чтобы справедливо разделить огромные трофеи. Но с последним взмахом ножа появилась жгучая боль там, сзади.

Встал, повернулся к друзьям, представив их взглядам свои мокрые и грязные штаны.

Гады, одним словом. Вместо охов и ахов услышал дружный дурашливый смех. Ну ладно бы, чуть похохотали и хватит, так нет же: посоветовали сесть болячим местом в ямку, наполненную холодной дождевой водой. Единственная благодарность за доставленное им арбузное удовольствие – довели до этой самой лужи, помогли снять штаны и аккуратно посадили в нее. А сами помчались оповещать о радостном для них известии всех встреченных на улице.

Возле меня, сидящего голым задом в воде, побывали и стар и млад. Большинство сочувствовали и ругали сторожа. Но все без исключения прятали улыбку. Просидел в воде до вечера. Встану, так нет же, через минутку вновь адская боль. И опять в лужу – уж очень долго тает крупная соль. Последним ко мне приплелся протрезвевший и усовестившийся сторож.

Простил я ему, чего уж там. И я простил, и бабушка моя тоже. А вот память при случае напоминает. Слава Богу, хоть не хихикает, как некоторые.

Неужели сейчас на этом и на остальных наших буграх растут высокие сочные сорняки? А действительно, зачем сеять арбузы, если из Абхазии привезут. Да и кушать их уже некому, а не то что воровать. Количество выращенных арбузов сравнялось с количеством родившихся детей. То есть ноль – ноль. Ничья, одним словом.

Зеленое Сердце

Война кромсает людей, их тела, их сердца и души. Отрывает, отрезает, а пришить забывает. И идут, прыгают по свету люди с оторванными ногами и руками, искалеченными сердцами, перевернутыми душами. А за ними гонится страшная, кровавая память, продолжает пинать, толкать, пытаясь свалить, окончательно вбить в могилу. И не выдерживают люди давления судьбы, падают, как перезрелые яблоки, на трепетно ожидавшую их землю. Ту самую, которую они так яростно защищали. Тысячи, миллионы искалеченных прошедшей войной людей уже ушли туда. Единицы пока еще доживают рядом с нами.

Живет бывший солдат, скособоченно тянет обыденную лямку своей постной жизни и со скорбью ждет ухода. Уходит молча. Не стоит плач по всему белу свету, не молятся сердобольные старушки в окрестных и дальних церквях за их отравленную войной душу. Прибредут остатки постаревших односельчан, станут малой кучкой у дороги и молча проводят в неизбежный путь красно-черный самодельный катафалк. Лишь соседка, рано постаревшая солдатка, также ударенная наотмашь войной, смахнет подолом слезу- неудержку и выкрикнет всему миру в укор: «А какой был парень! Проклятая война, что же ты наделала!» У вырытой местными забулдыгами черноземной могилы к десятку провожающих обратится с укороченной речью похмельный военком в распахнутом повседневном кителе. Рассыпчатые комья всегда приветливой к бывшему солдату земли гулко загрохают по крышке гроба, и страна потеряет еще одного своего героя. Потеряет и не узнает об этом, потому что сама давно уже умерла.

Вот так бы и спрятался незаметно наш фронтовик в свой последний окоп, вырытый и оборудованный чужими руками. Слишком глубокий окоп, из которого невозможно подняться и броситься в очередную атаку. Ушел бы тихо в землю, не будь он для всей округи Зеленым Сердцем. Да, жил тихо, ушел незаметно для близких, ночью, в один час. Одно лишь он мог делать громко – воевать!

Его имя гремело на весь Воронежский фронт. Пламя подбитых им немецких танков было видно в самом логове, в Берлине. Это пламя увидел весь потрясенный Курской битвой мир. И хоронили его громко.

Из многих стран съехались в эти дни все его знавшие. Окрестные деревни на сутки обезлюдели. Церковному сопровождению могли бы позавидовать многие преждевременно ушедшие хозяева новой жизни. Голосистые, парадно одетые батюшки поочередно оглушали песнопениями кладбищенский бугор. Автоматные залпы взвода сопровождения местные жители не слыхали со времен той войны, которая по нашим местам не кралась малым ручейком, а ломилась половодьем. Кем же был в простой деревенской жизни наш геройский солдат? Попробую рассказать.

Курская земля вся изморщена логами. По логам растут леса, взбираясь на бугры, разбегаясь по равнинным местам. В вершинках лесистых логов пробиваются махонькие робкие ключики, прозрачные, как крылья стрекозы. Ключик хлопочет, булькает, выплескивает, выдавливает по ложечке холодную водичку и рожает ручеек. Воробью в нем еще не утопиться, а вот человеку напиться хватит. Сорванный и свернутый зеленым ковшиком широкий лист лопуха с трудом помещается в лоне только что зародившегося водного потока. Но вот уже по потным щекам стекают холоднющие капли самой вкусной на свете воды. Застудив зубы, затрясешь головой и начинаешь осознавать: а ведь это и есть начало всей жизни на планете! Эта самая ключевая курская водица. Вдруг совершенно неожиданно в малюсенькое озерцо, берегами которого является коричневый древесный корень, плюхается красно-зеленое щекастое яблоко, большое и аппетитное на вид. Бирюзовые брызги воды летят в стороны, окропляя ближайшие листья, вешая на них сверкающие сережки. Поднимаешь голову и ахаешь: посреди леса ты попал в сад! Высоченная яблоня нависла своими ручищами-ветками над новорожденным ключом, а под каждой из этих рук парят мириады ее детей-плодов. Господи, да откуда ж это чудо? Ключ пробился из чрева матушки Земли, без повивальной бабки прогрыз по миллиметру ее твердь и вырвался наружу, к ребристым лопухам. Все произошло естественно и понятно. Но благородное дерево, способное родиться только под рукой заботливого, опытного садовода, откуда оно здесь, в маревой лопушистой дали?

…Незадолго до конца войны в нашу деревню вернулся фронтовик. На виду у многих женщин и детей неловко спрыгнул с высокого ложа телеги, робко улыбнулся случайным зевакам и зашагал по чавкавшей весенней грязи к крыльцу ближайшего дома. Походка его была тягучей, раскачистой, странной, одним словом. Но любознательным женщинам, а тем более детям в первую очередь бросились в глаза майорские погоны и ордена, ордена, ордена. Вся грудь приехавшего была занята ими.

Осиротевшая на мужчин деревня изредка встречала осчастлививших ее уцелевших солдат. Сверкали и они медалями и даже орденами, но такое их изобилие люди видели впервые. За орденоносным незнакомцем хлопнула дверь, и сразу зазвенел на высокой ноте женский крик. Крик перешел в радостные всхлипывания и слышные даже на улице поцелуи. Оставшиеся у палисадника враз загомонили: «Ведь это Ефим! Пропавший Ефим вернулся!» Это действительно был он.

Ефим ушел на фронт с первым военным призывом, окончил ускоренные офицерские курсы и в перерывах между ранениями стрелял и стрелял из пушки по врагу. Его батарея, а затем и артиллерийский полк по военной случайности, а может быть, по прозорливости командования всегда оказывались на вершинке вражеского удара. И в каждом бою ему приходилось самому посылать в цель последние снаряды. Танков, подбитых лично им, расстрелянных немецких батарей, сметенной в упор пехоты было не счесть. В бою под курской Прохоровкой один раскаленный осколок откусил ногу, а второй уполовинил руку. Ефим не потерял сознания, успел за сотню метров до орудия завалить разрисованный эмблемами «Тигр» и только после упал… и умер.

Из-за жары и ярости боя комполка был полураздет, его китель с документами отбросило взрывом в соседний окоп вместе с убитым артиллеристом.

Личный состав полка почти полностью был выбит: большинство полегли навечно, меньшинство оказались в госпиталях.

Солдаты из похоронной команды откопали чуть живого командира полка, разорвали чужую гимнастерку, обмотали ею оголенные остатки конечностей и отправили в госпиталь. В окровавленном кармане этой гимнастерки и нашли ему новое имя. А в нашу деревню черной вороной прилетела похоронка на геройского земляка.

Год провалялся на застиранных простынях майор под чужим именем, именем ему подчиненного солдата-артиллериста.

Кисть руки и ногу ниже колена ему отсекли, как чужие, и операций множество на остальном теле произвели, будто на чужом теле.

Письма ему шли из сибирского, знакомого по школьной программе города, – добрые, волнительные письма. Писала чужая мама и чужая жена, рожицы и кленовые листики рисовали чужие дети. И закружилась головушка у нашего героя, затуманился горизонт в верном всегда прицеле.

Сообщить родной семье о навечной своей калечности, первый раз придя в себя, он не решился. Как и потом не решался рассказать случайностью данной новой семье о чудовищной ошибке. Ну как он мог им сказать: не ждите, начинайте страдать, для вас жизнь закончилась!

Лежал в госпиталях, в том числе и в московских, не пользовался своими офицерскими льготами, которые на то время были довольно существенны, жил враскорячку между жизнью и смертью. И лишь окончательно осознав, что выжил, что не ляжет в госпитальную землю, решился вернуть все на места.

К тому же опознал его офицер из собственного артиллерийского полка, лежавший на соседнем операционном столе. Опознал и заявил об этом врачам. Врачи вынужденно сообщили об услышанном куда положено. Разобрались довольно быстро, вернули документы и награды.

Обрадовались уцелевшие сослуживцы и друзья. Решил Ефим и вопрос с новой семьей, решил умело и деликатно. Кстати, до самой своей смерти он поддерживал тесные связи с сибирскими «родственниками», помогая им частыми деревенскими посылками.

Ежегодно Ефим встречал на станции названых родственников, а наши леса и озера для них стали такими же родными, как и для него. Своим родным о том, что выжил, он по известным ему одному причинам сообщать не стал. Вернулся, как с неба свалился.

Много об этом судачили односельчане, но к единому выводу прийти не смогли.

Близкие Ефима приняли его возвращение как божий дар и радовались этому дару всю оставшуюся жизнь. А о годичной госпитальной заминке разговоров не заводили. Известно лишь то, что на радостях жена Ефима в первую же ночь сожгла заплаканную, истертую до дыр похоронку.

Со своими двумя протезами орденоносец не утоп в водке и нытье, как многие. Работал по своей довоенной профессии учителем в школе, многим чужим детям стал достойным и заботливым командиром.

Его слово для односельчан было последним, решающим. Для незадачливых спорщиков он был мировым судьей, а любители поплакаться находили надежный приют своей голове на его орденских колодках. Всех встречал он застенчивой, приветливой улыбкой, ко всем поворачивался и лицом, и сердцем. Одним словом, остался тем же, кем был до войны, добавив непререкаемый авторитет и превеликое к себе уважение.

Тем же, да не совсем! У него появилась привычка одиноко уходить в леса. Отучив детей в школе, Ефим одевался по погоде, брал свой огромный зеленый рюкзак, и вскоре его шатающаяся фигура маячила на подстриженном коровами бугре. Его видели то в одном окрестном лесу, то в другом.

Следить за тихим отшельником никому в голову не приходило, цель его походов до поры до времени оставалась тайной. Что же увидели бы те, кто отправился в лес следом за Ефимом? Отковыляв подальше от чужих глаз, Ефим падал на землю и выплакивал ей свою многолетнюю боль. Лишь отстрадав и вытерев рукавом слезы, с оханьем стаскивал протезы с ноги и руки, промокая сукровицу с натруженных культей. Никому он не позволял видеть свои муки, не допускал до своего истерзанного тела чужие взгляды. Жена порой заставала его слезы, но он мгновенно прятал их за привычной для него ширмой – улыбкой.

И лишь на природе, под корявым яблонным дичком, сиротливо выросшем на опаленном солнцем бугре, Ефим становился самим собой – таким же опаленным войной, скрюченным, недостреленным, только человеком.

Трогая колючие ветки исковерканного судьбой дерева, жалея его и себя, Ефим принял решение: спасать нужно обоих. Надевал он свои протезы, шагал и шагал по склизким курским черноземам, орудуя ножом, как скальпелем, выправлял природную калечность своих новых питомцев – яблонь и груш.

С каждым годом протезы становились роднее, тело с ними не спорило, а ладило, приноравливаясь к бывшим чужакам. То же самое происходило и с лесными жителями. Через пару-тройку лет на постройневшем, окрепшем деревце появлялись первые белые цветы. Ефим смотрел и гадал: сумел или нет, справился или еще хуже искалечил. Но созревали в лесу яблоки и груши, садовые, настоящие – и сердце успокаивалось, излечивалось, ведя за собой измученное ожиданием тело. Не мог он брать в свои первые походы по лесам нас, мальчишек, боялся, что мы увидим его телесные муки, отшатнемся, испугаемся. И подрастали извлеченные Ефимом из дикого состояния яблони в полной тайне от всех, пока парнишки-пастушки, продираясь по лесным зарослям в поисках сбежавшей из стада сволочной коровенки, не обнаружили ЯБЛОКИ!

Все хорошо знали, что в лесах было полно дичек, яблонь и груш – заковыристых, колючих. Плоды на этих лесных кусачих монстрах в зеленом возрасте были ужасно кислы и противны. Лишь после жестоких морозов их можно было пробовать не морщась. Разроешь палкой снег у деревца, сбросишь почерневший лиственный покров – и, вытерев о штаны, перекусываешь пополам коричневый, упругий, брызгающий соком дичок.

Катящейся волной вначале среди мальчишек, а потом и взрослых пошли слухи о все новых и новых яровых яблонях во всех уголках многочисленных наших лесов и перелесков. И только тут до всех дошло: не от печали по своим съеденным войной конечностям Ефим бродит по успокаивающим кущам. Все вспомнили о торчащих из его рюкзака ветках, о том, что навязывался он облагородить, проредить плодовые деревья у многих хозяев и хозяек. И потянулись в леса за Ефимом «попрошайки». Так ребятишки завистливо называли тех из друзей, кто сумел уговорить учителя взять их с собой на прививку дичек. Он не отказывал даже прохиндеям и двоечникам, но брал с собой не больше двух, инструктировал о поведении в лесу очень тщательно и провинившихся отставлял в сторону на долгое время.

За годы учительства Ефим сам и с нашей помощью привил сотни, а может, и тысячи дичков в округе. Обновленные яблоньки стали рождать вместо сморщенных и до ужаса кислых крошек краснобокие крупные плоды. Появилось в лесах множество маленьких поляночек, а на них тоненькие приветливые деревца с десятками крутолобых яблок, сердечками висящих на согбенных от их тяжести ветках. И прилипло к Ефиму в благодарность от яблонь и односельчан новое имя – Зеленое Сердце, привилось навсегда.

Но не только деревья прививал Ефим – он привил нам, школьникам, тягу к трем профессиям: военной, педагогической и сельскохозяйственной. Остальные для нас перестали существовать, и мы от этого вряд ли что потеряли. По себе знаю. Прошло с тех пор несчетно лет, а яблони в наших лесах стоят, – одряхлевшие, со сломанными от тяжести плодов и лет руками-ветками, забитые, заглушенные наглыми побегами орешника и терна. Но большинство выстояли. То один, то другой из учеников Ефима по приезде в отпуск берет пилу и топор и идет по известным ему с детства заветным яблонным схоронкам.

Продерется сквозь дремучие заросли, нащупает шероховатый, согнутый годами ствол дождавшейся друга яблони и загрустит. Что время и забытье делает с деревьями! То же, что и с людьми. Присядет повзрослевший Ефимов ученик на отмершую рухнувшую ветвь яблони, закурит, повспоминает, а затем берется за свой хирургический инструмент. И вот обновленная, омоложенная яблоня, освобожденная из плена нахальных зарослей, раздвинув простор, сверкает свежеокрашенными обрубками. Как тот солдат после госпиталя, которого убивали, но не смогли убить вражеские осколки. Стоит Ефимов ученик у помолодевшего дерева и от счастья слова сказать не может. Вместо него говорит яблоня. О том, как много лет назад один кудесник превратил ее из лесной Золушки в прекрасную принцессу и подарил любовь людей. О том, как его ученик пришел ей на помощь, спасая от забытья и гибели. Качается яблоня, ощутив свежий ветер. А ветер, впервые за много лет прорвавшись к освобожденной яблоне, обнял ее за тоненькие веточки и закружил в стремительном танце. В музыке ветра и веток слышится добрая и вечная песня о Зеленом Сердце – великом лесном волшебнике Ефиме.

Монолог живого таракана

Пить расхотелось, а петь в мужской компании считаю неприличным. Уходить было рано и неудобно – из уважения к пригласившим меня в гости. Ушел на кухню в поисках тишины. На чужую кухню.

Шаркая незнакомыми разношенными тапками, вошел и замер. На новом блестящем линолеуме таракан смотрелся неожиданно и очень вызывающе. Крупный, седоватый, длинноусый, он глядел на меня не мигая и не пытаясь убежать.

Солнце жарило в широкое европейское окно. Бока хозяина кухни отсвечивали солидными зайчиками. Первым опомнился я.

Рука сама потянулась снять с ноги чужой грузный тапок. В такой позе мы замерли.

И вдруг мне расхотелось лишать жизни это малознакомое, случайно встреченное существо, доверчиво смотрящее на меня. Он ведь живой, у него свой мир. Кто я такой, чтобы этот мир разрушать?

Сердце оттаяло, рука дрогнула, захотелось пить и петь. В мужской малознакомой компании. Тапок на ноге показался привычным и легким. И не шаркал больше по полу.

Кухонную дверь я закрыл осторожно, боясь разогнать солнечные блики на сверкающих крыльях неубитого великана. И чужой мир остался на полу в непобедимом одиночестве.

«Даже не верится: конец света меня на этот раз миновал. Черная тень тапка угрожающе нависла, тягучей темнотой залив пол и потолок, но не рухнула вниз, а растворилась. Исчез, хлопнув дверью, и тот, кто поднял вверх тапок, решая мою судьбу.

Лапки пришли в себя, торопко заработали и занесли меня в спасительную щель между плитой и стенкой. Отдышавшись и успокоившись, я в очередной раз задумался. Я все чаще стал замечать изменения в своем поведении. Как известно, таракан обязан молчать. Сидеть и молчать, бежать и молчать, прятаться и молчать. Даже погибать таракан обязан молча. А тут на тебе: говорю и говорю, остановиться не могу. К чему бы это? Неужели и правда наступает конец света?

Вот сижу и думаю – пока еще живой обыкновенный рыжий таракан, давний обитатель этой кухни. Я не могу не думать о надвигающейся на человечество катастрофе, о которой постоянно долдонит забредший на предрассветную кухню за похмельным рассолом Муж Великой Женщины. О катастрофе, при которой первыми должны исчезнуть тараканы. Удивительная наивность этого огромного сивушного существа приводит в оторопь: ведь нас, тараканов, многократно больше, чем суетливых незваных квартирных гостей – людей.

Что я могу еще рассказать о себе? Сколько мне лет – не помню. Успел состариться на этой кухне. Обо всем имею свое мнение, часто отличное от мнения окружающих меня людей. Считаю этот мир своим. Беззаветно, но безответно люблю Моль, предан ей, боготворю, восхищаюсь ее крылатостью и легкостью, с которой она избегает ненавистный мне тапок. Храбро и не один раз бросался спасать ее. Ради ее спасения искал встречи с тапочком, даже днем, смело выползая на самое видное место. Что скрывать, бывало по молодости. Меня восхищает стук капели из поломанного крана, я заслушиваюсь дребезжанием моющейся посуды, когда мельчайшие капельки воды разлетаются по всей кухне. Да, я уважаю чистоту на своей кухне, но готов всеми лапками аплодировать Мальчику, который всегда роняет кусочки сладкого пирожного или брызгает вокруг вкусным йогуртом. Отважно играю с воробьем, садящимся на карниз и глупо пытающимся клюнуть вашего героя, то есть меня, из-за синевы стекла. В молодости мечтательно дотрагивался до горячих кастрюль, пытаясь понять на запах: что там варится. Бесстрашно бросаюсь в бой на случайно забредшего на мою кухню чужака. Панически боюсь ремонта, после которого моя семья уполовинилась, будучи заживо замурованной в стене. Легко верил хозяину, который в сотый раз обманывал жену, что бросит пить. Убеждался, что его жена, Великая Женщина, не такая доверчивая, как я – она в ответ на его ежедневные обещания завязать лишь тяжко вздыхает и качает лохматой головой. Удивляюсь наивности этого огромного существа, считающего себя хозяином в отсутствие жены. Пытался копировать его поведение, пока не понял, что это глупо – повторять чушь. Не могу не рассказать о том, как однажды напился, отхлебнув из пролитой на пол лужи водки, кружился по кухне, пел, плясал, а назавтра понял, как трудна жизнь мужчины, и рвался в холодильник за каким-то волшебным рассолом, о котором столько слышал по утрам, но никогда не пробовал. Мечтаю увидеть мир, длинными зимними ночами вместо того, чтобы искать пищу, сижу на подоконнике и вглядываюсь в городские огни. Думаю о звездах и не могу понять, что это такое. Вокруг меня постоянно какая-то суета: мелькают, проносятся, углы телом задевают, беззлобно при этом ругаясь. Муж (так его зовет Великая Женщина), когда жена дома, заходит на кухню на цыпочках, дверь в холодильник открывает, будто отрывает крылья мухе, колбасу режет такими кусочками, что мне становится его жалко. Ест так благородно, будто и правда – потомок какого-то Рюриковича, о котором он, выпив, разглагольствует. Но когда жены дома нет, Муж на кухню влетает с развевающимися полами халата, дверь холодильника клацает, зубы клацают, колбаса исчезает в его пасти с пугающей скоростью. В этом случае я наглею, сижу на холодильнике и наблюдаю, наблюдаю за жадностью настоящего Рюриковича. После таких его атак на холодильник у меня тоже начинается пир. Иногда на Великую Женщину, отношения с которой у меня никак не складываются, нападает какая-то дикая страсть к чистоте. Я уже понял, такое случается перед приходом ее старинной подруги Алены. Эти дни для меня наиболее опасны. Настолько тщательно выметаются все углы, перебираются и перетираются все ящики с самыми укромными местами. По глупой молодости я в таких именно и прятался. Но однажды пришлось целую ночь просидеть стиснутым двумя холодными ложками, коту не пожелаешь. Да, не забыть бы рассказать, как подружился с Котом, безобидным существом, самым лояльным ко мне в доме. Поначалу он оскаливал на меня свои страшные зубы, будто опасаясь конкуренции с моей стороны. Потом притерся, посмирнел и поумнел. Кот не носит тапки, они ему просто не нужны. У него мягкие лапы, которые даже для меня не опасны. Кот или спит, или ест, не обращая на меня никакого внимания. Мне это приятно. В начале жизни пугала, а потом стала радовать взбалмошная, импульсивная молодая Доченька (как ее все, кроме кота, называют). С улицы приходит, разув один сапог и наполовину сняв пальто, вторгается на кухню: крышка кастрюли с едой летит на пол, в руках большая поварешка, начинается жадная атака на содержимое кастрюли. Распробовав и осознав, что голодной не останется, рвется в прихожую, к вешалкам, к ящикам, раздевание продолжается. Затем следует тщательное и долгое плескание в далекой от кухни ванной, где пришлось побывать лишь однажды (когда хозяин, получив изрядный моральный и физический пинок от хозяйки. ненадолго и ненадежно починил мой любимый кухонный кран). Часами могу сидеть, наслаждаясь звуками падающей воды. Верх наслаждения – когда капель из-под крана аукается с капелью за окном. Увлекся пением хозяйки: та, когда что-то варит или жарит, красиво и протяжно поет украинские переливчатые песни. Иногда настолько заслушивался, что порой забывал про осторожность, несколько раз только случай спасал меня от горячих предметов. Горючие слезы у вас вызовут мои слова о том, как я зарекся прятаться на день в плиту, в которой уже потерял и родственников, и многочисленных друзей. Считал и считаю эту плиту тараканьим адом, тем самым, которым грозила кому-то раздосадованная Великая Женщина, у которой не получался пирог или не застывал холодец. Тогда ей под руку попадаться было нельзя: ее взор становился зорким, дотошным, действия – тщательными и особенно опасными. Давно уже понял: большое количество тараканов на кухне – явная физическая опасность. Поэтому предпринимаю все меры к недопущению перенаселения и из-за этого сам не женюсь, чтобы не размножаться. Мне кажется, если я невзначай погибну, в этом доме по мне никто плакать не будет. Даже кот, с которым я почти подружился. Почерствел мир, почерствел! Гулкие мужские голоса, шарканье ног в ненавистных тапочках и звон складываемой в раковину посуды навевали дрему, усы, втиснутые в узкую спасительную щель, раздували щеки. Атмосфера была привычной, быт – обыденным. Мысли путались. Приближалась ночь, встречи с приятным и звезды, звезды, звезды. Жизнь продолжалась».

Увы, уважаемые слушатели, должен вас огорчить. Окончания этой истории не последует. Сам не знаю. На этой кухне больше не был, того таракана второй раз не встречал. Живет, поди, себе, не тужит. Ведь его соседи – люди, добрые и разные, живут в этой квартире, на этой кухне. Мир налаженный, мир бесконечный. Даже для тараканов. Почему ему не жить?

Наталья МЕРКУЛОВА


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *