Вторник, Октябрь 16, 2018

  /  Погода в Абакане

Главная > Журнал > Валерий Полежаев. «Кабаний остров»

Валерий Полежаев. «Кабаний остров»

Кабаний остров

Димка и Фимка

… Сейчас, после того вроде бы незначительного случая, я порой думаю о том, чьи глаза бывают добрее: домашнего животного или (тоже домашнего ведь!) человека? На этот раз речь о двух милых и доверчивых щенках Димке и Фимке, и… Впрочем, не будем забегать вперед.

Так вот… Одно время я подрабатывал, заступая на сутки через трое на охрану Кабаньего острова, который находится на Нижней Согре за бывшими обкомовскими дачами всего в каких-то трех-четырех километрах от Енисея. Точнее говоря, днем и ночью следил за порядком на развернутой здесь строительной площадке и за всевозможной тяжелой строительной техникой: экскаваторами, бульдозерами, КамАЗами, а также складскими вагончиками и теплушками для рабочих…

Летом мимо шлагбаума, по пыльной объездной дуге, к Енисею проезжали рыбаки, ягодники, ближе к осени с ведрами и корзинами углублялись в приречный лес грибники, которые собирали здесь сухие грузди, маслята и так называемые «дорожки». Изредка наезжали и те, кто в ночное время пытался умыкнуть с частных покосов тюки сена или выкопать десяток-другой молодых кедров, высаженных между протокой и Енисеем предпринимателями, которые выкупили остров в свою собственность. В общем, было за чем наблюдать и следить!

Возле нашего «охранного» вагончика, установленного при въезде на Кабаний остров, вершинами уходили к небу шероховатые стволы пушистых сосен, звонко шелестели терпкой листвой тополя, чуть поодаль рос березняк и мелкий осинник, а у небольшого пруда-озерка, где по вечерам вилось столбиком комарье и плескалась рыба, изгибчиво поднимались над водой плакучие ивы. Порой мы, охранники, обходя вверенные нам владения, наблюдали, как, распушив хвост, с сосны на сосну, а то и на старые березы перелетали легко и резво завзятые хозяева этих красивых мест – белки. Вскоре за ними от дерева к дереву с громким переливчатым лаем стали гоняться два крепеньких, уже подросших щенка – Димка и Фимка.

Они появились у нас в июне… Как–то под вечер к нам пришел старый дачник Григорий – с черной, чуть в седину, бородой, в старой, видавшей виды соломенной шляпе, и сказал: «У меня ощенилась сука Настя, аж, представляете, шестерых принесла! Трех щенков я уже раздал, одного себе оставляю, а вот двух… Может, возьмете к себе на охрану? Лишними ведь не будут! Им уже третий месяц пошел, бегают, лают… А я… я всех не прокормлю». И он выжидательно посмотрел на меня и моего сменщика, только что приехавшего на велосипеде заступать на пост. Мы переглянулись.

– А что, – начал мой напарник Владимир, бывший геологоразведчик и вообще таежник, рыбак. – Пожалуй, можно и взять!

Он поправил поношенную кепку с мятым козырьком, почесал по знакомой уже мне привычке правым указательным пальцем свою рыжеватую бороду, насквозь пропахшую махорочным дымом, и, ожидая моего согласия, которого, впрочем, не надо было и добиваться, взглянул на меня… Еще бы! Я люблю животных, особенно таких вот непристроенных или брошенных на произвол судьбы бесчувственными хозяевами.

– Конечно, возьмем, – сказал я. – Продержим ведь!.. Да и наши предприниматели прикупят уж мешок крупы–то! Ну, а кашу с мясом мы своим новым помощникам всегда сварим. Да и сытных объедков немало остается… Что там говорить!

… Так у нашего вагончика появились Димка и Фимка, как мы их сразу, с любовью к рифме, и назвали, а следом и добротная конура на двоих: чтобы по осени, а тем более зимой им было теплее. Правда, поначалу-то вместо конуры имелось лишь небольшое строение из досок и шифера, но скоро Владимир, привыкший жить вне дома и умевший много чего мастерить, в два дня соорудил им надежную конуру под старой разлапистой сосной.

Димка – черный, с ушами, обрамленными желтой красивой полоской шерсточки, был смелее и шустрее Фимки, но белолапая Фимка – хитрее его, как и вся женская порода. Они вдвоем с дружным лаем всегда выбегали меня приветствовать, когда я ранним утром подъезжал на «Жигулях» к вагончику, наперебой, чуть не перепрыгивая друг через друга, ластились к ногам, доверчиво и радостно виляли своими смешными, короткими еще, хвостиками. Мы с Владимиром очень полюбили этих молодых щенков, всегда попеременке – как, впрочем, и двое других наших напарников, – готовили им еду на два-три дня, заваривая кашу с косточками и мясом в большой кастрюле, которую потом хранили в яме, вырытой в холодной приречной земле на берегу пруда-озерка. Да, к тому же наших дружных собачек часто подкармливали и сами строители, а то и проезжающие мимо рыбаки, ягодники или грибники либо Сергей-пастух, по утрам всегда гнавший мимо нашей будки коров на пастьбу вглубь острова…

В лунные или темные, без единой на небе звездочки, в летние, а потом и осенние ночи с опадающей листвой сухих тополей и теряющих желтизну берез, среди лепета высоких прибрежных ив вдруг раздавался звонкий, задиристый лай наших питомцев, и тогда я оставлял на столе книгу и выходил наружу… Нет, вроде ничего не было вокруг особенного: просто проехал по дальней дороге мотоцикл позднего (или, наоборот, раннего) рыбака, или за старицей, на горе, где ступеньками крыш вверх поднимались дачи, где-то не то залаяла, не то забрехала старая собака… Тем не менее я делал после этого получасовой обход территории с фонарем и снова возвращался в вагончик.

А по утрам, когда еще только кисейный туман поднимался над прудом-озерком и старицей, что успокоилась под тенистой горой, наши Димка и Фимка с возбужденным лаем гонялись за прыгающими белками, задирая вверх головы, хвосты и азартно лая при виде того, как среди веток ретиво снует, перелетая с дерева на дерево, недоступная добыча. Иногда я подходил к щенкам, чтобы, подняв голову, тоже взглянуть на замеченную ими белку-красавицу, по-охотничьи верно обнаруженную и нюхом, и чуткими ушами собачьими… А потом, устав от преследования недоступных им летающих белок, Димка и Фимка ввязывались между собой в ребячливую драку, понарошку покусывая друг друга то за шею, то за уши или валясь наземь и кувыркаясь там друг через друга до изнеможения.

… Однажды (дело было к обеду) у вагончика остановился серебристый «Lend Kruser». Из него выскочили два трех- или четырехлетних мальца, потом появилась молодая мама в нарядной кокетливой кофточке и, наконец, с целлофановым пакетом в руке вылез из-за руля отец семейства – молодой, но уже сверх меры раздобревший мужчина в закатанных до колен легких штанах и клетчатой, навыпуск, рубахе. Семья явно ехала отдыхать на берег Енисея, и скорее всего – на шашлыки… Подойдя поближе, мужчина, нехотя обведя глазами вагончик, собачью конуру и меня, сказал:

– У вас тут, я уже видел как-то, две собачки живут… Можно, мы их покормим?

Я ответил:

– Да, живут себе – работают, ну да вот сейчас (я оглянулся на конуру, которая была пуста), они, знаете, наверное, убежали в лес… За белками все носятся, дурашливые…

Целлофановый пакет был наполнен мясной обрезью: замечательным, конечно, лакомством для Димки и Фимки! Я еще подумал тогда, какие добрые люди остановились у нашего вагончика: и собачек вот решили подкормить, и детей своих на этом примере научить доброму отношению к домашним животным… Мужчина меж тем молчал, красивая молодая женщина беззаботно щурилась на солнце, а двое мальчишек замерли, стоя за спинами своих родителей.

– Ладно, мы на обратном пути остановимся, – вдруг неожиданно сказал, о чем-то подумав, скупой на слова хозяин машины. Повернулся и, увлекая за собой все свое небольшое семейство, удалился к автомобилю. Машина, выпустив синий дым из трубы, равнодушно и независимо тронулась дальше, пропав вскоре за кряжистыми тополями и кустами калины.

Я остался стоять в некотором раздумье… Я просто не мог не подумать: а что, собственно, этим обеспеченным людям мешало-то хоть часть мясной обрези взять да и оставить прямо сейчас нашим Димке и Фимке, раз они привезли эту вкусную собачью еду именно для них? «Ну да ладно, – решил я. – На обратном пути ведь заедут снова, остановятся… Да и эти наши дурашливые собачата, опять же… Ведь тоже хороши! Вот взяли и, как будто нарочно, именно в это время куда-то и убежали, знай себе носятся теперь по лесу!»

Когда брат с сестричкой возвратились, обгоняя друг друга, к вагончику, – оттуда, из-за пруда-озерка, – я погрозил им пальцем: дурачки вы, мол, прозевали такой обед, а!

… Вечером, когда на воздух поднялись столбы комарья и за дачную гору ушло солнце, серебристый «Lend Kruser», покачиваясь на ямках и буграх полевой дороги, опять приблизился к нашему вагончику. Я с радостью вышел навстречу добродушному семейству, которое сейчас было гораздо возбужденнее, чем утром. Папа с мамой о чем-то весело переговаривались между собой, а дети, видать, привычно бузили на заднем сиденье. У хозяина машины в руках оказался тот же целлофановый мешочек с мясной обрезью, и еще, я заметил, в него добавились остатки недоеденного шашлыка…

Все они, сытые и веселые, подошли ко мне, и чуть подвыпившая молодая женщина тоном, не терпящим возражений, сказала:

– Ну, где ваши питомцы? Давайте-ка их сюда! Пусть мои дети вместе с папой (она развязно–уверенно оглянулась на мужа) покормят их! У-ух, тут лакомства вашим собачкам-то!.. Наверное, редко им такое перепадает!..

– Да нет, – дружелюбно перебил ее я. – Мы их кормим, как и полагается. Но ваш этот поступок – он, конечно, дорогого стоит!.. Димка с Фимкой, само собой, с удовольствием отведают ваш мясной подарок.

Но так получилось, что и на этот раз, как назло, наших собачек не было ни в конуре, ни около вагончика! Я еще раз безнадежно оглядел местность, знакомую мне до кустика… Щенков нет как нет!

Это понял и мужчина, лицо которого лоснилось на ярком солнце.

– Что, ваших щенков мы опять не увидим? – как-то недовольно, и совсем не скрывая этого недовольства, в ультимативной форме высказал свою претензию хозяин машины, и тут же, прикрыв рот, сдавленно и сытно отрыгнул… «Бог пищу принял!» – криво улыбнулся он вместо ожидаемого мною извинения. И, еще постояв с полминуты, добавил, как о чем–то давно решенном:

– Ладно, семья, поехали… Все в машину!

– Да вы не расстраивайтесь! – стараясь смягчить обстановку (хотя что было смягчать-то?), произнес, тем не менее, я. – Вы оставьте пакет, Димка и Фимка прибегут, и я их накормлю вашей снедью. Добро не пропадет!..

Хозяин машины остановился на мгновение, взглянул, как я понял, на своих близняшек-сыновей, совсем не схожих по судьбе с Димкой и Фимкой, и, посмотрев куда-то поверх меня, как будто меня вовсе и не было и я ему вовсе не говорил о том, чтобы он оставил мясную обрезь, привезенную ведь не для кого-то, а для собачек, – «рулевой» этот независимо зашагал, гордо выпрямив спину, к своему серебристому автомобилю. В руке у него болтался целлофановый мешочек, который он, теперь я это уже понял окончательно, просто-напросто пожалел за здорово живешь оставить Димке и Фимке.

… Глядя на удаляющийся в город серебристый ««Lend Kruser», я с легкой грустью (хотя, скорее, больше с горечью) подумал о том, какой холодный урок не доброты, а безразличия, эгоизма и, по существу, плохо скрываемого хамства продемонстрировали сейчас своим растущим сыновьям рано располневший папаша и равнодушно взиравшая на все это чуть подвыпившая статная, такая молодая и красивая женщина…

Подумал, конечно, я и о том, что наши Димка и Фимка ничего об этом их поступке или, точнее сказать, «подарке» никогда не узнают, и что они своими беззаботными, добрыми и смешливыми глазами, слава Богу, не увидели этих вот зеленых брезгливо-злых глаз их заносчивого несостоявшегося «кормильца», так и уехавшего со своим никому теперь не нужным целлофановым пакетом мясной обрези восвояси – в свой обеспеченный и обманчиво независимый, самогордяческий мирок…

Я сплюнул в сторону скрывшейся уже за поворотом иномарки и, качая от удивления головой, пошел присесть на лавочку, что стояла под тополем у вагончика. Пошел, вспоминая почему-то ставшую для меня мудрой теперь фразу Козьмы Пруткова – фразу, которую раньше я вообще не воспринимал… Слава Богу, теперь я, кажется, понял афористичность этой, вроде бы даже совсем не философской глубины, фразы: «Живя, нельзя не удивляться».

А ведь случай-то, вызвавший ее из родников моей памяти, по существу, произошел вроде такой совсем пустяковый!

Сережа-пастух

Солнце золотилось в листьях. В его лучах просыпалась мошка, взлетали, пьяно порхая, бабочки – желтые, белые, сиреневые… Все чаще и веселее посвистывали в тополях пичуги. Заводь, в камышах и блюдцах зеленой тины, заблистала, заиграла искорками. Всплеснула рыба, и круги плавно заколыхали на воде синих стрекоз. Из-под скалы повеяло легким ветерком, принесшим с собой запах настоянного за ночь сырого тополиного воздуха. А там, куда уходила вглубь острова травяная дорога, и на расстоянии ощущался аромат вызревшей малины, цветов голубого ириса и едва уловимый – придорожных грибов, именуемых в народе дорожками. Ивы над заводью под скалой от лучей солнца и дуновения речного ветерка младенчески ожили, гроздьями отяжеленных веток закачались на небесной сини. Свежее, запашистое и роскошное, набиралось соков и сил утро кучерявого спелого июля.

С дачной дороги на спуске к заводи стали появляться коровы: комолые, с острыми, как вилы, рогами, пестрые и со светло-коричневой взъерошенной шерстью, две черных среди них выделялись своими впалыми боками. Животные, вяло разгоняя хвостом мошку и порой дергая головой, вдруг останавливались и тупо глядели прямо перед собой. Какая-нибудь дуреха ни с того ни с сего вдруг начинала блаженно мычать – так, что эхо, отражаясь от речной скалы, ревисто удалялось в пространство могучих тополей и смолкало лишь где-то за травяными буграми, поросшими красной калиной и редким и низким колючим шиповником, с которого уже осыпалась налитая спелая зеленая ягода.

Тут раздался щелчок длинного бича пастуха – раскатистый и сильный, и стадо нехотя ускорило свой шаг. Некоторые коровенки – видать, что помоложе, устремлялись вперед даже чуть ли не вприпрыжку: не то от страха, не то от здоровой прыти. Я, глядя на них, невольно улыбался, вспоминая свое деревенское детство и такой же вот утренний прогон коров за околицу по нашему переулку. Здесь же, на Кабаньем острове, на бывших обкомовских дачах, домами и улицами поднимающихся на пологий склон, многие престарелые люди, живя там зимой и летом, держали домашнюю скотину. Пас ее летом в прибрежной пойме Енисея пастух Сережа.

Это был уже старый мужчина лет под семьдесят. У него – первое, что я заметил, – всегда слезились глаза. Глаза были особенные: изнутри светящиеся, добрые и, если можно так сказать, улыбающиеся. Я никогда не видел его задумчивым или грустным, а то и матом сопровождающим каждый удар бича по спинам полусонных утром коров. Он всегда, в улыбке разведя губы, чему-то своему радовался, глядя то на проснувшуюся заводь, то на высокие, сверкающие на солнце тополя, то нагибаясь и срывая по пути голубой ирис. Его пропеченное на полуденном солнце лицо светилось морщинками у глаз, а справа и слева от шоколадного цвета щек струилась вниз, до самого ворота затасканной рубашки, серебристая борода, за которой он, судя по всему, вовсе и не ухаживал. Поверх рубашки у пастуха Сергея был надет давно выцветший от солнца, дождей и ветра брезентовый плащ, который тот не снимал даже и сейчас, в жарком июле, а через плечо свисала до самого бедра полевая кирзовая сумка с торчащим горлышком закупоренной газетной пробкой бутылки, в которую он брал молоко себе на день.

Я познакомился с ним в первый же день своего дежурства на острове. Вышел из охранной зеленой будки, расправил плечи и пошел навстречу приближающемуся со своим стадом пастуху прямо туда, на перешеек между заводью и протокой, над которой нависала розоватая, покрытая заросшим кустарником, скала.

– На целый день опять? – улыбнулся я старику. – Находились, поди, за этими непутевыми буренками-то ох как?!

– Так-то оно так… – растяжно и мягко ответил пастух Сергей. – Ну, дак я привычный! Оно, ведь посуди сам, с малолетства помогал отцу-то пасти коровенок. Теперича вот на старости лет потянуло сызнова заняться этим. Нанялся вот и пасу.

– И живете прямо здесь, на дачах?

– Оно как же! – улыбнулся пастух Сергей. – Дали мне домик, да еще с собачкой. Вон она, Найда-то моя, вишь, заворачивает одну непутевую рогатую в стадо. Эта пеструха – она все норовит на особинку, и других соблазняет…

Я невольно любовался крепким еще в ногах и плечах стариком. И ходит – не жалуется на спину, и лицо у него всегда вот такое располагающее к себе, улыбчивое. Счастливый человек! Это ведь важно в жизни, на любом ее отрезке найти именно свое место, где ты больше всего можешь принести людям и себе удовольствия и помощи. Неважно: руководитель ты или предприниматель, авиатор или машинист электровоза, модельер или грамотный инженер большого производства… Важно, чтобы ты, даже вот будучи и пастухом, чувствовал себя полноценным и счастливым, исполняя свое видное, невидное ли дело.

Нечто подобное невольно думалось мне, когда я, довольный разговором – в принципе, ни о чем – с пастухом Сережей, смотрел вслед его удаляющейся фигуре и слушая его доброе покрикивание на коров. Любит он их, любит всяко! Любит и вот этот Кабаний остров с зарослями малины, тополиной рощей, с утренним всплеском рыбы, с пушистыми белками, которые нет-нет, да и прыгают над моей головой по тополям и редким соснам. А главное, я думаю, пася свое дачное стадо, пастух Сергей на склоне своей жизни не может не вспоминать, конечно, и свое босоногое детство, когда он помогал отцу пасти деревенское стадо. А что еще нужно этому человеку-то для собственного счастья?

Я тоже полюбил Кабаний остров! После загазованного города с его нередкими автомобильными авариями и пьяной, дерущейся в скверах молодежью, с воем пожарных сирен или «скорой» средь бела дня, средь темной ночи, после просмотра «НТВ» с фильмами, где сплошные преследования и убийства, погони и кровавые деньги… О-о-о! После всего этого, приехав сюда, на остров, я словно попадаю в другой мир, где все естественно, размеренно и устойчиво. Обходя и осматривая охранным взглядом порученную мне территорию, я порой собираю подтопольники, а на ночь кидаю в заводь, под камыши, корчажку, чтобы к утру вытащить пару-другую щурят или золотистых карасей. А как люблю я, идя травянистой дорогой над протокой и попутно срывая с колючих кустов малину, сразу кидать горсточку ароматных ягод в жаждущий рот! О-о, всего и не упомянуть! Словом, здесь, на Кабаньем острове, – моя вотчина, подаренный мне судьбой роскошный зеленый и речной мирок, куда в свободное от дежурства время я приезжаю на велосипеде из города, чтобы, углубясь в пространства этого куска земли, выйти на берег Енисея и с охотой покидать спиннинг с надеждой поймать верткого ленка или хотя бы окуня. Так это дежурство на острове дарит мне еще и воскресный отдых. Как не любить мне всего этого?

В следующий раз, дежуря, я вышел из сторожки ранним утром и шагнул прямо… в молочное море. И к семи утра сметанная белизна не рассеялась: кисейной стала, волновой… Вскоре послышался растворенный в тумане, уже порозовевшем от восхода солнца, глухой звон ботала: некоторые, видать, самые блудливые коровы носили на шее эти похожие на квадратный стакан ботала с пестиком-гайкой. Я спустился навстречу стаду, совершенно невидимому мне сквозь белую кисею, – спустился к речной перемычке. Над туманом вдруг появились, исчезая, рога, за ними – другие, третьи: стадо, как призрак, незримо приближалось к сторожке, забирая левее, к заводи. Коровы, едва слышно шершавя бока о ветки, вышагивали вдоль кустов калины, с мягким треском ломали кусты шиповника, шумно дышали, отфыркивались. Наконец, я увидел батог пастуха и самого Сергея, все еще плывшего в белом молоке. Палка его то подавалась вперед, то уплывала назад, исчезала… Наконец целиком обозначился контур шагающей фигуры.

– Вот те на! – узрев меня, обрадовался он и весело пошутил, протягивая мне руку из тумана: – Все коровы седни разбредутся у меня! Только те, что с боталами, и останутся, чую!..

– Ничего, дорогой пастух Сергей! – подбодрил я не только его, но и себя. – Смотри, солнце уже всходит из-за горки, туман-то каким розовым стает! Картину хоть пиши. Красота-а, одним словом!

– Оно и так, – в тон мне ответствовал пастух. – Вон, уже с листьев калины роса стекает…

Сергей закурил, лицо его стало удовлетворенным, глаза заулыбались.

– От сына вот письмо вчерась получил. Больше года, подлец мой милай, не писал. А тут – на тебе, порадуйся, Сергей! – задушевно сказал он, затягиваясь. – Ничо, грозится вроде по осени приехать. И к себе зовет, аха… Но не поеду я к нему в его Астрахань-то. Нет!.. Мне их рыбалка на Волге не нужна! Мне и здесь заманчиво, вот.

– А кем он у вас там?

– Сын-то? Да шкипером на дебаркадере работает где-то в дельте Волги, аха… Ну, ладно, пойду я за своими рогатыми, – без видимого перехода вдруг сказал пастух и придавил окурок сапогом. – Уже, слава Богу, вот-вот развиднеется. Ложиться туман-то начал…

Я остался стоять столбиком в розоватом тумане, а фигура старого пастуха в брезентовом плаще уплыла, растворилась в пространстве, исчез из глаз и длинный посох его.

Вскоре я взял отгул на три дня, и после вышел на дежурство только в смену своего напарника. После долгого ночного дождя, предвестника прохладного августа, утро снова золотилось ярким, словно умытым солнцем, и в стороне Енисея, где парило, изогнулась влажная радуга. Дышалось легко, свежий медвяный воздух, как говорят в таких случаях, можно было как из ковша пить. Я со стороны камышей подошел к заводи, нечаянно вспугнул крупную рыбу… Надо же! И вдруг неожиданно меня настигло осиянное солнцем чувство необыкновенного счастья – такого естественного, такого земного – редкое чувство единения и с этой тополиной рощей, и с янтарными соснами, где ближе к обеду прыгают с ветки на ветку пушистые рыжие белки, с рекой, где в камышах поутру плещется рыба, и где под тополями вырастают в сухой пыли дорожки и вызревают к сентябрю пока зеленые сейчас ягоды калины, свисающие гроздьями над туманной водой…

Но вдруг чего-то мне стало не хватать. Чего? Странно…

Семь часов (взглянул я на часы), а пастуха Сережи что-то не видно со своим стадом. Вот что, наверное… Еще более странным мне показалось, когда несколько минут спустя с горки к заводи стала спускаться одна-единственная корова. Потом, правда, раздалось ботало другой… Прошло еще несколько минут, и только после этого уже спустились с горки две хорошо знакомые мне черные коровы с тощими боками да одна пеструха… Я, недоумевая, вернулся в сторожку выпить чаю. Время между тем подходило к восьми утра. И вот вразнобой, видно было и в окно, объявилось еще с десяток блуждающих коров. Их никто не сопровождал… И только выйдя на крылечко сторожки, я услышал – там, за дачным забором, – щелчок бича и чьи-то маты. Пастух Сережа, или нет? Тут же на горке показался молодой, помятый – видать, после ночной выпивки, неряшливо, наспех одетый парень. Он ошпаривал бичом вдоль спины подвернувшуюся под руку корову и зло выкрикивал: «Иди, паскуда несчастная! Ишь, жрешь что попало…»

Хм-м… Я дождался, когда незнакомец поравняется со сторожкой, и спросил, подходя к нему:

– А что, пастух Сергей отдыхает сегодня?

Молодой, с небритым лицом, на мгновение вперился в меня колючим взглядом, потом устало попросил закурить и, получив отрицательный ответ, так как я не курю, уже отходя от меня, бросил, обернувшись:

– Отдыхает, говоришь… Умер сегодня ночью Серега… Вот так!..

– Как? Где? – вырвалось у меня невольно.

– У себя на даче и умер. Преставился, словом. Четушку даже допить не успел. Так с протянутой к стопке рукой и окочурился.

– С ним что, никого не было? – с волнением в голосе спросил я.

– Сыново письмо он обмывал, и вот, на тебе, обмыл… – парень помолчал, а потом добавил: – А мне-то это его коровье стадо теперь надо, что ли, а? Как собаке пятая нога!..

И он, недовольный, что не получилось закурить, нехотя пошел за разбредающимися коровами.

Я вернулся к сторожке, сел на доски… Как же так, как же так? Ну, я еще могу там понять: человек принял смерть в автодорожной аварии, при взрыве на шахте, в перестрелке с бандитами или даже в пьяной драке у ресторана. На войне, наконец!.. Но как-то не укладывалось в голове, что смерть может найти человека и прямо вот здесь, на спокойном Кабаньем острове, среди дачной тишины и созревшей малины, среди всплесков рыбы в затоне и радуги после ночного дождя, среди терпкого тополиного запаха и синих лунных ночей…

Где же найти покой, где же найти защиту от смерти, как не в этом зеленом раю-то? На что опереться, чем укрыться, чтобы избежать неминуемого? Значит, косая в черном одеянии бродит не только среди окопов и городских бандитов, но и здесь, среди тополей и у речных зеленых камышей – там, где ее никто не ждет?..

На все эти глупые, в сущности, мысли враз навела меня такая внезапная, среди зеленого мира и покоя, смерть пастуха Сергея. Неожиданная, казалось бы, чуждая этим божественным местам смерть.

Сентябрь опадающих листьев…

В эту лунную осеннюю ночь мне так и не уснулось. Вставал, пил чай с кофе, снова валился на лежанку… Нет, не то, не то! В пятом часу утра встал окончательно, непонятно чем по-детски взбудораженный. По оцинкованной крыше сторожки падали сухо и костляво, с шуршащим придыханием, отломившиеся иссохшие концы тополиных веток: трек-трук, трек-трук… И снова ночная, лунная за окном тишина. Вот по стеклу, едва коснулся, вскользь прошуршал-прозвенел опадающей мелодией бабьего лета еще один тополиный листок – скрюченный, невесомый.

Я вышел в ночную, луной обрызганную, величавую тишину. На мытый глянцевый капот моей «семерки», сигнально отблескивающий по изгибам металла лунным сиянием, за ночь нападал с островных тополей неровный, взлохмаченный коврик из листьев. И не поднялась рука смести их на пожухлую траву, тоже сплошь усыпанную осенним прощальным приветом.

Я задрал голову: луна на ущербе, а все равно как пронзительно освещает ночную темень! Еще кудрявые все-таки тополя предстают в сине-молочном сиянии не ярко-желтыми, а сумрачными в своем сентябрьском одеянии. Лунный разлитый свет сквозит сквозь, кажется, весомый воздух и омывает на песчаной травянистой горке всю тополиную рощицу, оставляя расплывчатые тени от кряжистых высоких стволов. Я перешагиваю эти тени, вдыхая бражный аромат, исходящий от набрякших предутренней сыростью еще вчера золотящихся на солнце тополиных листьев.

Стою на острове совершенно один… Вчера был такой насыщенный малиновый закат! Широкий, во весь горизонт, и нежный, с легкой марганцевой акварелью. Свежий-свежий! Такой объемный закат бывает, наверное, только в июле и только в пустыне Сахара, над бескрайними барханами, очерчивающими своими горячими гребнями небесный горизонт.

Утром вчерашнего дня я ходил на рыбалку на Енисей. Сияюще, по-дневному радостно светило солнце бабьего лета. Почему так прозвали эти несколько солнечных, сухих сентябрьских дней? За их недолгую продолжительность? Так вроде говорят. Таково, мол, и бабье счастье: позднее, по-осеннему сладкое в своем последнем ярком увядании и скоротечно короткое. Да и не бабье, а вообще человеческое-то счастье – оно зачастую такое по-земному урезанное! Ну, мужики еще к этому относятся снисходительно, если не сказать – наплевательски, да и на стороне без всякой там любви, такой важной в интимной жизни для женщины, чтобы решиться на божественный поступок (или проступок) – одно другого не исключает, находят-таки себе телесное успокоение. Ну так вот: если вообще человеческое счастье такое короткое, как несколько солнечных, тихих, с невесомыми паутинками, и звонко очаровательных дней, то для женщины, в существе своем богатой на эмоции, но испокон веку жертвенной, случайно выпавшее короткое, как янтарный мед, сладкое счастье – пик душевной и телесной жизни. И если она, бедняга, упустит этот светлый миг, то будет по-настоящему несчастлива до конца своих дней. Вот, наверное, почему в народе эти короткие дни не без предостерегающего и мудрого умысла и назвали бабьим летом. Успевай, мол, душа, насладиться отпущенной тебе самой природой кроткой ласковостью! Пусть и по-бабьи мизерное, урезанное счастье выпало тебе на долю, – оно выпало-таки! А то опоздаешь, не успеешь даже оглянуться…

Обо всем этом я думал, идя по галечной дороге, усыпанной солнцем напоенной, отцветшей тополиной сухой листвой, звонко шебуршащей под болотными сапогами. Могутные тополя, картинно нависнув над водой, без всякого ветерка отдавали осени сентябрьские воздаяния. Листья то по одному, то целым веером, будто сговорившись, опадали по звонкому воздуху и тихо, плавно и податливо, сразу взятые в оборот просветленным течением, принимали свое неизбежное последнее плаванье.

В детстве, в свои шесть лет, ну как сейчас это было, я помню, стоял у окна на стуле и смотрел в сад, на грязную дорогу за палисадником – всю в разбрызганных колеях, наполненных дождевой водой. С кустистой нашей черемухи и дички на дорогу за ночь нападали грязно-желтые, темно-малиновые, блекло-зеленые, лимонные листья…

И вот сейчас, в эту лунную сентябрьскую ночь, так медленно переходящую в розово-рассветное утро, что тают уже звезды – там, в верхушках звонких сухих тополей, – я тоже через час-другой, когда снова выйдет пылающее солнце погожего бабьего лета, буду с восторгом наблюдать за падением листа. Следом за сухим сучком, брякнувшимся о капот машины, полетит, как стая бабочек, и веер пустозвонных желтых листьев, осыпая мои плечи, руки, а то и тонко, краем, задев моргнувшие ресницы… Я задеру голову вверх и как в детстве, беспечно, всей душой порадуюсь золотому листозвону, воздев руки к святому небу (ведь никто здесь меня одного, слава Богу, сейчас не видит). А ведь мне сейчас не шесть, а уже пятьдесят шесть лет!

Так были или нет, слегка озадаченно думаю я, эти прошедшие пятьдесят лет? Были или нет?! Ведь это не шутка: целых пятьдесят лет-то! А как будто и не было вот. Как тогда, в детстве, так и сейчас я не чувствую предела, конечности своего земного существования. Да и многим, наверное, знакомо такое просветленное настроение. А ведь вроде осень не только в природе, но и в самой твоей жизни! И это чувство бесконечности земного существования дарит мне – не может не дарить! – легкое возбуждение. Так вот почему мне сегодня не спалось в эту лунную и волшебную сентябрьскую ночь, так вот почему я по-детски чувствовал себя таким странно взбудораженным!

Я сегодня снова пойду на рыбалку. Уже восьмой час утра по-осеннему свежего, но светлого, без северных облаков, нового дня. И снова на меня, обыденно, привычно шагающего по галечной дороге, будут радостно спадать листья, будут сорить с солнечного неба множественной своей листвой кряжистые островные тополя, окаймляющие эту полузаброшенную извилистую дорогу по гальке к Енисею. А я все буду идти, никак не думая о пределе, конечности своего земного срока, и радоваться предстоящей рыбалке. Идти и даже, может быть, насвистывать, как эти вездесущие здесь, порхающие со стрекотом с тальника на шиповник и обратно беспокойные, вертлявые синички. Насвистывать и беззаботно, уверенно и беспечно повторять про себя: у Бога дней много!

Валерий ПОЛЕЖАЕВ


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *