Воскресенье, Январь 21, 2018

  /  Погода в Абакане

Главная > Журнал > Александр Уранов. «Абаканский Пушкин»

Александр Уранов. «Абаканский Пушкин»

Абаканский Пушкин

(поэма)

I

Наш Пушкин по аллее шел,

Гулял, сошедший с пьедестала,

Струился водами фонтан,

И солнце весело в лице его играло.

У голубей и воробьев

Свои заботы – крошки ищут,

И птицам даже невдомек,

Что шел Поэт, хотя и медный.

Старушка, севшая помыслить

О вечном, удивилась вдруг,

Что пьедестал пустой и скромный –

Ведь там же высился Поэт!

Куда ушел? И почему?

А может, кто украл Поэта,

Чтоб выведать секрет его:

Как мог, стихами удивлять,

Пленять словесной пеленою

И быть любим народом всюду.

В начале лета, в день рождения Поэта,

дождь сбирался,

И тучи, отяжелев дождем,

Потоки обронили разом.

Омыли крыши и дома,

Людей, дороги и аллеи,

Омыли медного Поэта,

От… голубиного помета.

Он засиял улыбкой знойной,

И медный взор не преминул

Отметить стройность ног у дев прохожих

И эту короткость одежд,

Какие нравы? Где предел?

А вобщем нравились ему:

Его аллея, сказки в бронзе,

Златая рыбка, кот ученый

И белка в клетке – сон не сон?

Присел на лавочку помыслить,

Что помнят, чтут и даже вирши

Читают дети в день его.

Все чаще из «Руслана и Людмилы»,

Еще письмо Татьяны.

Где ж Онегин?

– Да, – сам себе сказал Поэт, –

Недаром потрудился над стихами,

Для пользы день и ночь творил.

Особо нравится ему,

Как в день рожденья величают

Не кем-нибудь, а Первым из поэтов

на Руси,

Да что в России – в мире

Знают люди,

Что Пушкин – это «Все»

Для русского народа

Так он же гений, светоч, он любим.

Примером служит и служил

Уж многим поколениям поэтов.

– А что я сделал для России? –

Себе он снова задавал вопрос.

Стихи слагал, о прозе не забыл,

Героем в памяти остался у народа –

Дантеса вызвал на дуэль,

Стрелялся за Наташу, честь и правду.

Любой бы поступил,

Как я, коль он мужчина.

А что смертельно ранен был,

конечно жаль,

Зато теперь стою на пьедестале.

Не то ты, Пушкин, говоришь,

Тебе не нужны слава и почет,

Тебе бы долго жить, творить, любить,

Детей своих поднять, взрастить

И внуков баловать и нянчить.

И сказки им, не чьи-нибудь,

Свои, читать и видеть

Удивленные их глазки.

Ну что за баловень судьбы,

Тебе, Поэт, и страсть, и вдохновенье.

Тебя любить без края и начала,

Тебе признанье поколений

За строчки из стихов,

Стихи из букв. Чудесно!

Ну что за мистика,

За сонмы волшебства:

Родился правнуком

Петрова негритенка,

А стал героем русского народа.

Какой поток из таинства таланта

Вливался в твой бессмертный ум?

А может, ты и есть

То совершенство,

Кого хотел создать Господь?

II

Рождение поэта, скажем, редко.

Он, настоящий, постучится в мир не зря.

Его услышат единицы,

В ком струится река поэзии,

Мелодия стихи.

Уже потом, когда стихи его

Заденут многих в дни испытаний,

Вдруг… скажет кто: «Он глашатай!

Он знает то, чего не знают многие.

Провидец, современник

С меткой на макушке,

Целован свыше, правдой болен,

Его душа страдает и поет,

Отковырнув кусок от истин».

Он чуток, как дыхание предутра,

Его слова из песни зноя, ветра,

Он может довести до исступления,

Строкой возвысить до небес упавших в

пропасть.

Он лиру получил взамен мученьям,

Что не слагать стихи не сможет до конца.

Они во всем, что видит и находит

На трудной из дорог

С названьем кратким «жизнь».

Еще он может заглянуть туда,

Куда обычный взор достичь не сможет –

За гранью достижимого ему

Являет «кто-то» тайны бытия, свои

открытья.

Ему при жизни званье, как клеймо, –

Поэт – он не от мира, от прозренья,

Сестра его – одно лишь вдохновенье,

Когда иссякнет – он умрет без сожаления

С одной лишь мыслью,

Что успел сказать свое.

У каждого поэта есть профессия –

Трибун, борец, ведущий в бой народ.

Другой, излившись лирикой, как светом,

Заставит плакать, очищаться от грехов.

А третий, углубившись до бездонья,

Заставит страждущих

Узнать: «Что там-то?» Было?!

Дотронувшись до вечного, гласят:

«Ну мы же знали,

Кажется, в догадке,

А выразить не смели. Не смогли!

Поэт – волшебник, мистик

И стратег, он не дает

Душе остыть, смириться,

Он инженер, как метко кто-то

заприметил,

Одно не зная – он один из всех!

Его стезя – остаться в мире гласом,

Нести вериги одиночества в толпе,

И, сочиняя стих, готовый на закланье,

Идти усыпанной шипами роз тропой.

Но он идет: в признаньи и в забвеньи,

Нечасто понятый при жизни,

но уверенный,

Что лишь потом, когда его не будет,

Наступит время поэтических значений.

И вспомнят, и прочтут

Его стихи… при случае,

«Надо же, додумался!

Был человеком, даже бузотерил,

А как писал, как метко мыслил,

как страстно жил!

Понятно, что грешил.

А кто безгрешен?

Сочувствия не ждал,

Был рад вниманию,

Что не зевнули на его

Признание.

На том спасибо!»

Впрочем, у поэта,

Одна молитва, вот она

Прошу тебя, о муза, не покинь

И не оставь без слова на прощанье!

III

Гуляя, Пушкин встретил стихотворца.

Спросил о том, что пишет, сочиняет.

Волнуясь, стихотворец говорил,

Что жизнь дерьмо, дела идут так-сяк,

Без интереса. Кругом

Бедлам, и нет ему конца.

А пишет, сочиняет про кошмар,

Что снится всяку ночь,

И день – не слаще.

Поэт из меди, головой качав,

Одно лишь молвил:

– Так… и все же? А ваша

Роль в театре жизни какова?

Призванье ваше («жечь глаголом»),

где же?

– Глаголом жечь? Кого? Кто обжигался!

Другим до слова вовсе дела нет.

Поесть, поспать, да пивом упиваться,

Еще б работу в кризис не терять,

На шоу поглазеть с желаньем

обмануться,

И знать, что завтра будет как всегда.

– И что, совсем теперь

Уж без стихов живете?

Дивился Пушкин, нервно теребя

Сюртук свой медный,

Каблуком стуча,

И взор свой устремляя в вечность.

– Ну как же, для себя.

Для круга близкого,

Порою для нужды,

Мы пишем и слагаем,

К тому же – не всегда печатают.

Вы наш отец, Вы, Пушкин,

Наше «Все», затем бывали

И значимые, и классики

Стихи – они ведь не для всех,

А только для ранимых и понятливых.

– Ну что тут делать?

Каждому свое. В мое

Ведь время тоже круг был узким,

В салонах литераторы вещали,

Надеясь, что услышат.

А еще страдали… стрелялись,

На Кавказ и в ссылку их ссылали,

Журналы часто закрывали,

Тираж их книг не разрешали.

Цензура, братец, знаешь ли, была.

А как у вас с цензурой нынче?

– Да вроде нет ее –

Творим, что захотим.

– Хотите и возможно

Написать? – у Пушкина

Чуть шляпа не слетела.

Счастливцы, говорите,

Что хотите, и вам за

Это ссылки даже нет?

Россия дожила до

Света и свободы,

Когда за слово каземата нет,

И на дуэль не вызовут в горячке.

Счастливцы! Стихов

Читать, однако, не спешат.

Так, может, не о том

Глаголите, не зрите

Вы в корень тем, зовете не туда?

– Да вроде вечность тем не забываем,

Все о любви: «Ты мой, а я твоя…»

– Ну да, любовь, и как стиху при ней

не литься,

Не услаждать любимой слух,

Признаньем милой не томиться.

У Пушкина от многих

Воспоминаний и образов

Любовных взор воскрес.

– Ну что же, брат-поэт,

Прочти из своего, что хочешь,

Послушаю, кого оставил я в наслед.

Поэт из новых

Встрепенулся, начал тихо,

Боясь, что не поймут его стремленья:

– Поэт в России, Пушкин,

Евтушенко говорил – он

«больше чем поэт».

– Вот это точно, – соглашался Пушкин, –

Он верит в лучшее и

Тем живет.

– А можно я про вас

Чего-нибудь прочту? –

Спросил поэт Поэта.

– Вот это ни к чему,

Мой друг поэт, – о том,

Каков я, сам сказал

Когда-то и памятник

Стихом воздвиг нерукотворный,

Каков? Красавец, вечно молодой:

«К нему не зарастет народная тропа…»

Вот сквер на память обо мне устроили,

Из меди вылили меня,

И сказочных героев не забыли,

Спасибо вам, потомки!

Они в пургу и холод,

В дождь и слякоть,

В жару и теплый день со мной,

Когда ваш город спит

Иль на работу люди поспешат.

Ты лучше что-нибудь из лирики,

Своей, ничьей, уважь мой друг-поэт.

И обязательно… про женщину!

– «Ты вошла, ты влетела в сознание,

Облаками духов паря,

Ощущением радости, счастья.

Боже, ты послал ее не зря!

Ты впорхнула в память неспящую,

Птицей светлою, душу томя.

Боже, ты послал ее не зря.

Ты смеялась так звонко, как прежде,

Отразился румянец от стен,

Молодые счастливые годы

Возвратились в открытую дверь…

– Неплохо, друг мой, вы любили?

Конечно, слышу по стихам.

Все от любви: и счастье, и открытия,

Бывают испытанья, ладно, не о том.

Прошу, еще чего-нибудь прочтите.

– Рождение стихов – и мука в радость,

Полеты чувств во сне и наяву.

Что двигает поэтом? Самость?!

Не быть, а значит умереть без слов,

Звучащих музыкой в тебе.

Пытаться обрести свой идеал

И мысль облечь в особую напевность;

И истину разверзнуть пополам,

Изобразить все то, что не бывало,

Отметить то, что не пришлось;

Себя топить, как в море, в капле жизни,

Что чашей вечности плескает нам в лицо…

Поэт застыл – он ждал от Пушкина

сужденья.

– Ну что же: с «чашей

Вечности» прошло, заставило

Почувствовать реальность.

В какие годы после нас из злата века

Случались бури, волны испытаний,

Влиянья слов поэтов на людей?

– То в век «серебряный»,

Мой Пушкин, это что-то!

Плеяда из немеркнущих имен.

Хотите, я про них вам исповедно,

от сердца что-нибудь прочту?

– Валяйте, друг, мне стало интересно.

– Мерцанье серебра в рожденьи утра века,

Плеяда постучавшихся творцов

В прозрачность голубых гортензий света,

Палитра сказочного дня,

Упавшая мазком в лиловый вечер,

Как птица-жар, пером светя,

Огнем любви уж многих обожгла,

В ночи оставила признанье в ветер.

У серебра влюбленность в звезды,

в тайну,

Открытость не зашторенных окон,

В которых поцелуй застыл влюбленных,

И лодка не уплыла в гавань – сон…

– Однако?! Друг мой,

Что-то в этом есть.

Признанье в чувствах, чуть

декоративных,

И брошенный в желаньи взгляд,

Любовь в цвету, в полете, в танце дивном,

Экстаз из тела, красок и… обман.

Вернее, дар любви, дорога из созвездий.

– А после? Кто за ними

Так ярко о себе вдруг заявили,

Кого признали классиком при жизни?

– О, это, Пушкин, стало как явленье

Особых лет шестидесятых,

Они взывали к свету и свободе,

Пропели гимн дождю в начале мая.

Омыли серой жизни заскорузлые налеты,

Сорвали для леченья быта корки,

Надежду многим подарили смело,

Слагали стих о человеке новом.

То поэты особых,

Крылатых и певчих,

Не забытых, космических лет.

– И что теперь, мой друг,

из двадцать первого?

О чем же ведают

И дышат чем его друзья?

– Мой двадцать первый – он особый,

чувствен,

Он не похожий на

Двадцатый, где все «Вперед!», «На слом!»,

В нем можно поискать и парадоксы –

В каком же веке не было и их.

Не затеряться б в мусоре из памяти,

Найти дорогу верную к себе.

И белый снег со временем сереет,

А злато осени пожухнет до поры,

Осенняя мелодия озвучит

Неповторимость грусти

Осени души.

О ней вы, Пушкин, знаете поболее.

Скажу лишь только: что-то не видал

Счастливых из поэтов

Их жизнь похожа на излом,

На одержимость, излечимую лишь

смертью,

На травлю в поле зайца от борзых.

Их судьбы – нерв разорванный и голый.

И все стремятся руку приложить

До поэтического, бьющегося сердца –

Узнать: болит иль не болит.

Болит! Еще больнее, чем у многих,

Страдает за безумный мир в грехе,

И стонет в косности его и в горе,

И кается на плахе и в огне…

– Ну что ж! Тогда спокоен я, –

И Пушкин медный

Пожимая другу руку,

Желал остаться быть самим собой.

И медленною поступью ступая,

Ушел дорогой к пьедесталу своему.

Струился водами фонтан,

И солнце на лице его играло.

Старушка, подремав, взглянула на Поэта:

Стоит, ну слава Богу, и пошла.

Поэт из новых прошептал признанье

Поэту медному, сказав, что наболело,

И в благодарность:

– Мы не Пушкины, им мы не станем,

Не пройти нам дорогой до Черной реки.

Он нам сердце и душу оставил,

Подарив всего себя в стихе…

2016 г.


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Защита от спама *